Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

Од­на­ж­ды осе­нью ма­туш­ка ва­ри­ла в го­сти­ной ме­до­вое ва­ре­нье, а я, об­ли­зы­ва­ясь, смот­рел на ки­пу­чие пенки. Ба­тюш­ка у окна читал При­двор­ный ка­лен­дарь, еже­год­но им по­лу­ча­е­мый. Эта книга имела все­гда силь­ное на него вли­я­ние: ни­ко­гда не пе­ре­чи­ты­вал он ее без осо­бен­но­го уча­стия, и чте­ние это про­из­во­ди­ло в нем все­гда уди­ви­тель­ное вол­не­ние желчи. Ма­туш­ка, знав­шая на­и­зусть все его свы­чаи и обы­чаи, все­гда ста­ра­лась за­су­нуть не­счаст­ную книгу как можно по­да­лее, и таким об­ра­зом При­двор­ный ка­лен­дарь не по­па­дал­ся ему на глаза ино­гда по целым ме­ся­цам. Зато, когда он слу­чай­но его на­хо­дил, то, бы­ва­ло, по целым часам не вы­пус­кал уж из своих рук. Итак, ба­тюш­ка читал При­двор­ный ка­лен­дарь, из­ред­ка по­жи­мая пле­ча­ми и по­вто­ряя впол­го­ло­са: «Ге­не­рал-по­ру­чик!.. Он у меня в роте был сер­жан­том!.. Обоих рос­сий­ских ор­де­нов ка­ва­лер!.. А давно ли мы...» На­ко­нец ба­тюш­ка швыр­нул ка­лен­дарь на диван и по­гру­зил­ся в за­дум­чи­вость, не пред­ве­щав­шую ни­че­го доб­ро­го.

Вдруг он об­ра­тил­ся к ма­туш­ке: «Ав­до­тья Ва­си­льев­на, а сколь­ко лет Пет­ру­ше?»

— Да вот пошел сем­на­дца­тый годок,  — от­ве­ча­ла ма­туш­ка.  — Пет­ру­ша ро­дил­ся в тот самый год, как окри­ве­ла те­туш­ка На­ста­сья Га­ра­си­мов­на, и когда еще...

«Добро,  — пре­рвал ба­тюш­ка,  — пора его в служ­бу. Полно ему бе­гать по де­ви­чьим да ла­зить на го­лу­бят­ни».

Мысль о ско­рой раз­лу­ке со мною так по­ра­зи­ла ма­туш­ку, что она уро­ни­ла ложку в ка­стрюль­ку, и слезы по­тек­ли по ее лицу. На­про­тив того, труд­но опи­сать мое вос­хи­ще­ние. Мысль о служ­бе сли­ва­лась во мне с мыс­ля­ми о сво­бо­де, об удо­воль­стви­ях пе­тер­бург­ской жизни. Я во­об­ра­жал себя офи­це­ром гвар­дии, что, по мне­нию моему, было вер­хом бла­го­по­лу­чия че­ло­ве­че­ско­го.

Ба­тюш­ка не любил ни пе­ре­ме­нять свои на­ме­ре­ния, ни от­кла­ды­вать их ис­пол­не­ние. День отъ­ез­ду моему был на­зна­чен. На­ка­ну­не ба­тюш­ка объ­явил, что на­ме­рен пи­сать со мною к бу­ду­ще­му моему на­чаль­ни­ку, и по­тре­бо­вал пера и бу­ма­ги.

— Не за­будь, Ан­дрей Пет­ро­вич,  — ска­за­ла ма­туш­ка,  — по­кло­нить­ся и от меня князю Б.; я, де­скать, на­де­юсь, что он не оста­вит Пет­ру­шу сво­и­ми ми­ло­стя­ми.

— Что за вздор!  — от­ве­чал ба­тюш­ка на­хму­рясь.  — К какой стати стану я пи­сать к князю Б.?

— Да ведь ты ска­зал, что из­во­лишь пи­сать к на­чаль­ни­ку Пет­ру­ши?

— Ну, а там что?

— Да ведь на­чаль­ник Пет­ру­шин  — князь Б. Ведь Пет­ру­ша за­пи­сан в Се­ме­нов­ский полк.

— За­пи­сан! А мне какое дело, что он за­пи­сан? Пет­ру­ша в Пе­тер­бург не по­едет. Чему на­учит­ся он, служа в Пе­тер­бур­ге? мо­тать да по­вес­ни­чать? Нет, пус­кай по­слу­жит он в армии, да по­тя­нет лямку, да по­ню­ха­ет по­ро­ху, да будет сол­дат, а не ша­ма­тон. За­пи­сан в гвар­дии! Где его па­шпорт? подай его сюда.

Ма­туш­ка отыс­ка­ла мой пас­порт, хра­нив­ший­ся в ее шка­тул­ке вме­сте с со­роч­кою, в ко­то­рой меня кре­сти­ли, и вру­чи­ла его ба­тюш­ке дро­жа­щею рукою. Ба­тюш­ка про­чел его со вни­ма­ни­ем, по­ло­жил перед собою на стол и начал свое пись­мо.

Лю­бо­пыт­ство меня му­чи­ло: куда ж от­прав­ля­ют меня, если уж не в Пе­тер­бург? Я не сво­дил глаз с пера ба­тюш­ки­на, ко­то­рое дви­га­лось до­воль­но мед­лен­но. На­ко­нец он кон­чил, за­пе­ча­тал пись­мо в одном па­ке­те с пас­пор­том, снял очки и, по­до­звав меня, ска­зал: «Вот тебе пись­мо к Ан­дрею Кар­ло­ви­чу Р., моему ста­рин­но­му то­ва­ри­щу и другу. Ты едешь в Орен­бург слу­жить под его на­чаль­ством».

Итак, все мои бле­стя­щие на­деж­ды ру­ши­лись! Вме­сто ве­се­лой пе­тер­бург­ской жизни ожи­да­ла меня скука в сто­ро­не глу­хой и от­да­лен­ной. Служ­ба, о ко­то­рой за ми­ну­ту думал я с таким вос­тор­гом, по­ка­за­лась мне тяж­ким не­сча­сти­ем. Но спо­рить было не­че­го. На дру­гой день по­ут­ру под­ве­зе­на была к крыль­цу до­рож­ная ки­бит­ка; уло­жи­ли в нее че­мо­дан, по­гре­бец с чай­ным при­бо­ром и узлы с бул­ка­ми и пи­ро­га­ми, по­след­ни­ми зна­ка­ми до­маш­не­го ба­лов­ства. Ро­ди­те­ли мои бла­го­сло­ви­ли меня. Ба­тюш­ка ска­зал мне: «Про­щай, Петр. Служи верно, кому при­сяг­нешь; слу­шай­ся на­чаль­ни­ков; за их лас­кой не го­няй­ся; на служ­бу не на­пра­ши­вай­ся; от служ­бы не от­го­ва­ри­вай­ся; и помни по­сло­ви­цу: бе­ре­ги пла­тье снову, а честь смо­ло­ду». Ма­туш­ка в сле­зах на­ка­зы­ва­ла мне бе­речь мое здо­ро­вье, а Са­ве­льи­чу смот­реть за ди­тя­тей. На­де­ли на меня за­ячий тулуп, а свер­ху лисью шубу. Я сел в ки­бит­ку с Са­ве­льи­чем и от­пра­вил­ся в до­ро­гу, об­ли­ва­ясь сле­за­ми.

А. С. Пуш­кин, «Ка­пи­тан­ская дочка»

******************************

При рас­ста­ва­нии слез не было про­ли­то из ро­ди­тель­ских глаз; дана была пол­ти­на меди на рас­ход и ла­ком­ства и, что го­раз­до важ­нее, умное на­став­ле­ние: "Смот­ри же, Пав­лу­ша, учись, не дури и не по­вес­ни­чай, а боль­ше всего уго­ждай учи­те­лям и на­чаль­ни­кам. Коли бу­дешь уго­ждать на­чаль­ни­ку, то, хоть и в науке не успе­ешь и та­лан­ту бог не дал, все пой­дешь в ход и всех опе­ре­ди­лшь. С то­ва­ри­ща­ми не во­дись, они тебя добру не на­учат; а если уж пошло на то, так во­дись с теми, ко­то­рые по­бо­га­че, чтобы при слу­чае могли быть тебе по­лез­ны­ми. Не уго­щай и не пот­че­вай ни­ко­го, а веди себя лучше так, чтобы тебя уго­ща­ли, а боль­ше всего бе­ре­ги и копи ко­пей­ку: эта вещь на­деж­нее всего на свете. То­ва­рищ или при­я­тель тебя на­ду­ет и в беде пер­вый тебя вы­даст, а ко­пей­ка не вы­даст, в какой бы беде ты ни был. Все сде­ла­ешь и все про­ши­бешь на свете ко­пей­кой". Давши такое на­став­ле­ние, отец рас­стал­ся с сыном и по­та­щил­ся вновь домой на своей со­ро­ке, и с тех пор уже ни­ко­гда боль­ше он его не видел, но слова и на­став­ле­ния за­ро­ни­лись глу­бо­ко ему в душу.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

А. А. Ах­ма­то­ва, 1941

***************************

Ал­па­тыч со­брал свои по­куп­ки, пе­ре­дал их во­шед­ше­му ку­че­ру, рас­чел­ся с хо­зя­и­ном. В во­ро­тах про­зву­чал звук колес, копыт и бу­бен­чи­ков вы­ез­жав­шей ки­би­точ­ки.

Было уже да­ле­ко за пол­день; по­ло­ви­на улицы была в тени, дру­гая была ярко осве­ще­на солн­цем. Ал­па­тыч взгля­нул в окно и пошел к двери. Вдруг по­слы­шал­ся стран­ный звук даль­не­го сви­ста и удара, и вслед за тем раз­дал­ся сли­ва­ю­щий­ся гул пу­шеч­ной паль­бы, от ко­то­рой за­дро­жа­ли стек­ла.

Ал­па­тыч вышел на улицу; по улице про­бе­жа­ли два че­ло­ве­ка к мосту. С раз­ных сто­рон слы­ша­лись сви­сты, удары ядер и ло­па­нье гра­нат, па­дав­ших в го­ро­де. Но звуки эти почти не слыш­ны были и не об­ра­ща­ли вни­ма­ния жи­те­лей в срав­не­нии с зву­ка­ми паль­бы, слыш­ны­ми за го­ро­дом. Это было бом­бар­ди­ро­ва­ние, ко­то­рое в пятом часу при­ка­зал от­крыть На­по­ле­он по го­ро­ду, из ста трид­ца­ти ору­дий. Народ пер­вое время не по­ни­мал зна­че­ния этого бом­бар­ди­ро­ва­ния.

Звуки па­дав­ших гра­нат и ядер воз­буж­да­ли сна­ча­ла толь­ко лю­бо­пыт­ство. Жена Фе­ра­пон­то­ва, не пе­ре­ста­вав­шая до этого выть под са­ра­ем, умолк­ла и с ре­бен­ком на руках вышла к во­ро­там, молча при­гля­ды­ва­ясь к на­ро­ду и при­слу­ши­ва­ясь к зву­кам.

К во­ро­там вышли ку­хар­ка и ла­воч­ник. Все с ве­се­лым лю­бо­пыт­ством ста­ра­лись уви­дать про­но­сив­ши­е­ся над их го­ло­ва­ми сна­ря­ды. Из-за угла вышло не­сколь­ко че­ло­век людей, ожив­лен­но раз­го­ва­ри­вая.

— То-то сила!  — го­во­рил один.  — И крыш­ку и по­то­лок так в щепки и раз­би­ло.

— Как сви­нья и землю-то взры­ло,  — ска­зал дру­гой.  — Вот так важно, вот так под­бод­рил!  — сме­ясь, ска­зал он.  — Спа­си­бо, от­ско­чил, а то бы она тебя сма­за­ла.

Народ об­ра­тил­ся к этим людям. Они при­оста­но­ви­лись и рас­ска­зы­ва­ли, как подле самих их ядра по­па­ли в дом. Между тем дру­гие сна­ря­ды, то с быст­рым, мрач­ным сви­стом  — ядра, то с при­ят­ным по­сви­сты­ва­ни­ем  — гра­на­ты, не пе­ре­ста­ва­ли пе­ре­ле­тать через го­ло­вы на­ро­да; но ни один сна­ряд не падал близ­ко, все пе­ре­но­си­ло. Ал­па­тыч са­дил­ся в ки­би­точ­ку. Хо­зя­ин стоял в во­ро­тах.

— Чего не ви­да­ла!  — крик­нул он на ку­хар­ку, ко­то­рая, с за­су­чен­ны­ми ру­ка­ва­ми, в крас­ной юбке, рас­ка­чи­ва­ясь го­лы­ми лок­тя­ми, по­до­шла к углу по­слу­шать то, что рас­ска­зы­ва­ли.

— Вот чуда-то,  — при­го­ва­ри­ва­ла она, но, услы­хав голос хо­зя­и­на, она вер­ну­лась, об­дер­ги­вая по­до­ткну­тую юбку.

Опять, но очень близ­ко этот раз, за­сви­сте­ло что-то, как свер­ху вниз ле­тя­щая птич­ка, блес­нул огонь по­се­ре­ди­не улицы, вы­стре­ли­ло что-то и за­стла­ло дымом улицу.

— Зло­дей, что ж ты это де­ла­ешь?  — про­кри­чал хо­зя­ин, под­бе­гая к ку­хар­ке.

В то же мгно­ве­ние с раз­ных сто­рон жа­лоб­но за­вы­ли жен­щи­ны, ис­пу­ган­но за­пла­кал ре­бе­нок и молча стол­пил­ся народ с блед­ны­ми ли­ца­ми около ку­хар­ки. Из этой толпы слыш­нее всех слы­ша­лись стопы и при­го­во­ры ку­хар­ки.

— Ой-о-ох, го­луб­чи­ки мои! Го­луб­чи­ки мои белые! Не дайте уме­реть! Го­луб­чи­ки мои белые!..

Через пять минут ни­ко­го не оста­ва­лось на улице. Ку­хар­ку с бед­ром, раз­би­тым гра­нат­ным оскол­ком, снес­ли в кухню. Ал­па­тыч, его кучер, Фе­ра­пон­то­ва жена с детьми, двор­ник си­де­ли в под­ва­ле, при­слу­ши­ва­ясь. Гул ору­жий, свист сна­ря­дов и жа­лост­ный стон ку­хар­ки, пре­об­ла­дав­ший над всеми зву­ка­ми, не умол­ка­ли ни на мгно­ве­ние. Хо­зяй­ка то ука­чи­ва­ла и уго­ва­ри­ва­ла ре­бен­ка, то жа­лост­ным ше­по­том спра­ши­ва­ла у всех вхо­див­ших в под­вал, где был ее хо­зя­ин, остав­ший­ся на улице. Во­шед­ший в под­вал ла­воч­ник ска­зал ей, что хо­зя­ин пошел с на­ро­дом в собор, где под­ни­ма­ли смо­лен­скую чу­до­твор­ную икону.

Л. Н. Тол­стой «Война и мир»