Я часто себя спра­ши­ваю, зачем я так упор­но до­би­ва­юсь любви мо­ло­день­кой де­воч­ки, ко­то­рую обо­льстить я не хочу и на ко­то­рой ни­ко­гда не же­нюсь? К чему это жен­ское ко­кет­ство? Вера меня любит боль­ше, чем княж­на Мери будет лю­бить когда-ни­будь; если б она мне ка­за­лась не­по­бе­ди­мой кра­са­ви­цей, то, может быть, я бы за­влек­ся труд­но­стью пред­при­я­тия...

Но ни­чуть не бы­ва­ло! Сле­до­ва­тель­но, это не та бес­по­кой­ная по­треб­ность любви, ко­то­рая нас мучит в пер­вые годы мо­ло­до­сти, бро­са­ет нас от одной жен­щи­ны к дру­гой, пока мы най­дем такую, ко­то­рая нас тер­петь не может: тут на­чи­на­ет­ся наше по­сто­ян­ство  — ис­тин­ная бес­ко­неч­ная страсть, ко­то­рую ма­те­ма­ти­че­ски можно вы­ра­зить ли­ни­ей, па­да­ю­щей из точки в про­стран­ство; сек­рет этой бес­ко­неч­но­сти  — толь­ко в не-воз­мож­но­сти до­стиг­нуть цели, то есть конца.

Из чего же я хло­по­чу? Из за­ви­сти к Груш­ниц­ко­му? Бед­няж­ка! он вовсе ее не за­слу­жи­ва­ет. Или это след­ствие того сквер­но­го, но не­по­бе­ди­мо­го чув­ства, ко­то­рое за­став­ля­ет нас уни­что­жать слад­кие за­блуж­де­ния ближ­не­го, чтоб иметь мел­кое удо­воль­ствие ска­зать ему, когда он в от­ча­я­нии будет спра­ши­вать, чему он дол­жен ве­рить: «Мой друг, со мною было то же самое, и ты ви­дишь, од­на­ко, я обе­даю, ужи­наю и сплю пре­спо­кой­но и, на­де­юсь, сумею уме­реть без крика и слез!»

А ведь есть не­объ­ят­ное на­сла­жде­ние в об­ла­да­нии мо­ло­дой, едва рас­пу­стив­шей­ся души! Она как цве­ток, ко­то­ро­го луч­ший аро­мат ис­па­ря­ет­ся нав­стре­чу пер­во­му лучу солн­ца; его надо со­рвать в эту ми­ну­ту и, по­ды­шав им до­сы­та, бро­сить на до­ро­ге: авось кто-ни­будь под­ни­мет! Я чув­ствую в себе эту не­на­сыт­ную жад­ность, по­гло­ща­ю­щую все, что встре­ча­ет­ся на пути; я смот­рю на стра­да­ния и ра­до­сти дру­гих толь­ко в от­но­ше­нии к себе, как на пищу, под­дер­жи­ва­ю­щую мои ду­шев­ные силы. Сам я боль­ше не спо­со­бен безум­ство­вать под вли­я­ни­ем стра­сти; че­сто­лю­бие у меня по­дав­ле­но об­сто­я­тель­ства­ми, но оно про­яви­лось в дру­гом виде, ибо че­сто­лю­бие есть не что иное, как жажда вла­сти, а пер­вое мое удо­воль­ствие  — цод­чи­нять моей воле все, что меня окру­жа­ет; воз­буж­дать к себе чув­ство любви, пре­дан­но­сти и стра­ха  — не есть ли пер­вый при­знак и ве­ли­чай­шее тор­же­ство вла­сти? Быть для кого-ни­будь при­чи­ною стра­да­ний и ра­до­стей, не имея на то ни­ка­ко­го по­ло­жи­тель­но­го права,  — не самая ли это слад­кая пища нашей гор­до­сти? А что такое сча­стие? На­сы­щен­ная гор­дость. Если б я по­чи­тал себя лучше, мо­гу­ще­ствен­нее всех на свете, я был бы счаст­лив; если б все меня лю­би­ли, я в себе нашел бы бес­ко­неч­ные ис­точ­ни­ки любви. Зло по­рож­да­ет зло; пер­вое стра­да­ние дает по­ня­тие о удо­воль­ствии му­чить дру­го­го; идея зла не может войти в го­ло­ву че­ло­ве­ка без того, чтоб он не за­хо­тел при­ло­жить ее к дей­стви­тель­но­сти: идеи  — со­зда­ния ор­га­ни­че­ские, ска­зал кто-то: их рож­де­ние дает уже им форму, и эта форма есть дей­ствие; тот, в чьей го­ло­ве ро­ди­лось боль­ше идей, тот боль­ше дру­гих дей­ству­ет; от этого гений, при­ко­ван­ный к чи­нов­ни­че­ско­му столу, дол­жен уме­реть или сойти с ума, точно так же, как че­ло­век с мо­гу­чим те­ло­сло­же­ни­ем, при си­дя­чей жизни и скром­ном по­ве­де­нии, уми­ра­ет от апо­плек­си­че­ско­го удара.

Стра­сти не что иное, как идеи при пер­вом своем раз­ви­тии: они при­над­леж­ность юно­сти серд­ца, и глу­пец тот, кто ду­ма­ет целую жизнь ими вол­но­вать­ся: мно­гие спо­кой­ные реки на­чи­на­ют­ся шум­ны­ми во­до­па­да­ми, а ни одна не ска­чет и не пе­нит­ся до са­мо­го моря.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»