Над Моск­вой ве­ли­кой, зла­то­гла­вою,

Над сте­ной крем­лев­ской бе­ло­ка­мен­ной

Из-за даль­них лесов, из-за синих гор,

По те­со­вым кро­вель­кам иг­ра­ю­чи,

Тучки серые раз­го­ня­ю­чи,

Заря алая поды­ма­ет­ся;

Раз­ме­та­ла кудри зо­ло­ти­стые,

Умы­ва­ет­ся сне­га­ми рас­сып­ча­ты­ми,

Как кра­са­ви­ца, глядя в зер­каль­цо,

В небо чи­стое смот­рит, улы­ба­ет­ся.

Уж зачем ты, алая заря, про­сы­па­ла­ся?

На какой ты ра­до­сти разыг­ра­ла­ся?

Как схо­ди­ли­ся, со­би­ра­ли­ся

Уда­лые бойцы мос­ков­ские

На Моск­ву-реку, на ку­лач­ный бой,

Раз­гу­лять­ся для празд­ни­ка, по­те­шить­ся.

И при­е­хал царь со дру­жи­ною,

Со бо­яра­ми и оприч­ни­ка­ми,

И велел рас­тя­нуть цепь се­реб­ря­ную,

Чи­стым зо­ло­том в коль­цах спа­ян­ную.

Оце­пи­ли место в два­дцать пять са­жень,

Для охот­ниц­ко­го бою, оди­ноч­но­го.

И велел тогда царь Иван Ва­си­лье­вич

Клич кли­кать звон­ким го­ло­сом:

«Ой, уж где вы, доб­рые мо­лод­цы?

Вы по­тешь­те царя на­ше­го ба­тюш­ку!

Вы­хо­ди­те-ка во ши­ро­кий круг;

Кто по­бьет кого, того царь на­гра­дит;

А кто будет побит, тому Бог про­стит!»

И вы­хо­дит уда­лой Ки­ри­бе­е­вич,

Царю в пояс молча кла­ня­ет­ся,

Ски­да­ет с мо­гу­чих плеч шубу бар­хат­ную,

Под­пер­ши­ся в бок рукою пра­вою,

По­прав­ля­ет дру­гой шапку алую,

Ожи­да­ет он себе про­тив­ни­ка...

Три­жды гром­кий клич про­кли­ка­ли —

Ни один боец и не тро­нул­ся,

Лишь стоят да друг друга по­тал­ки­ва­ют.

На про­сто­ре оприч­ник по­ха­жи­ва­ет,

Над пло­хи­ми бой­ца­ми под­сме­и­ва­ет:

«При­сми­ре­ли, не­бось, при­за­ду­ма­лись!

Так и быть, обе­ща­юсь, для празд­ни­ка,

От­пу­щу жи­во­го с по­ка­я­ни­ем,

Лишь по­те­шу царя на­ше­го ба­тюш­ку».

Вдруг толпа раз­да­лась в обе сто­ро­ны —

И вы­хо­дит Сте­пан Па­ра­мо­но­вич,

Мо­ло­дой купец, уда­лой боец,

По про­зва­нию Ка­лаш­ни­ков,

По­кло­нил­ся пре­жде царю гроз­но­му,

После бе­ло­му Крем­лю да свя­тым церк­вам,

А потом всему на­ро­ду рус­ско­му.

Горят очи его со­ко­ли­ные,

На оприч­ни­ка смот­рит при­сталь­но.

Су­про­тив него он ста­но­вит­ся,

Бо­е­вые ру­ка­ви­цы на­тя­ги­ва­ет,

Мо­гут­ные плечи рас­прям­ли­ва­ет

Да куд­ря­ву бо­ро­ду по­гла­жи­ва­ет.

И ска­зал ему Ки­ри­бе­е­вич:

«А по­ве­дай мне, доб­рый мо­ло­дец,

Ты ка­ко­го роду, пле­ме­ни,

Каким име­нем про­зы­ва­ешь­ся?

Чтобы знать, по ком па­ни­хи­ду слу­жить,

Чтобы было чем и по­хва­стать­ся».

От­ве­ча­ет Сте­пан Па­ра­мо­но­вич:

«А зовут меня Сте­па­ном Ка­лаш­ни­ко­вым,

А ро­дил­ся я от чест­но­ва отца,

И жил я по за­ко­ну Гос­под­не­му:

Не по­зо­рил я чужой жены,

Не раз­бой­ни­чал ночью тем­ною,

Не та­ил­ся от свету не­бес­но­го...

И про­мол­вил ты прав­ду ис­тин­ную:

По одном из нас будут па­ни­хи­ду петь,

И не позже» как зав­тра в час по­лу­ден­ный;

И один из нас будет хва­стать­ся,

С уда­лы­ми дру­зья­ми пи­ру­ю­чи...

Не шутку шу­тить, не людей сме­шить

К тебе вышел я те­перь, ба­сур­ман­ский сын,

Вышел я на страш­ный бой, на по­след­ний бой!»

И услы­шав то, Ки­ри­бе­е­вич

По­блед­нел в лице, как осен­ний снег:

Бойки очи его за­ту­ма­ни­лись,

Между силь­ных плеч про­бе­жал мороз,

На рас­кры­тых устах слово за­мер­ло...

Вот молча оба рас­хо­дят­ся,

Бо­га­тыр­ский бой на­чи­на­ет­ся.

Раз­мах­нул­ся тогда Ки­ри­бе­е­вич

И уда­рил в пер­вой купца Ка­лаш­ни­ко­ва,

И уда­рил его по­се­редь груди —

За­тре­ща­ла грудь мо­ло­дец­кая,

По­шат­нул­ся Сте­пан Па­ра­мо­но­вич;

На груди его висел мед­ный крест

Со свя­ты­ми мо­ща­ми из Киева,

И по­гнул­ся крест и вда­вил­ся в грудь;

Как роса из-под него кровь за­ка­па­ла;

И по­ду­мал Сте­пан Па­ра­мо­но­вич:

«Чему быть суж­де­но, то и сбу­дет­ся;

По­стою за прав­ду до по­след­не­ва!»

Из­лов­чил­ся он, из­го­то­вил­ся,

Со­брал­ся со всею силою

И уда­рил сво­е­го не­на­вист­ни­ка

Прямо в левый висок со всего плеча.

И оприч­ник мо­ло­дой за­сто­нал слег­ка,

За­ка­чал­ся, упал за­мерт­во;

По­ва­лил­ся он на хо­лод­ный снег,

На хо­лод­ный снег, будто со­сен­ка,

Будто со­сен­ка, во сыром бору

Под смо­ли­стый под ко­рень под­руб­лен­ная.

И уви­дев то, царь Иван Ва­си­лье­вич

Про­гне­вал­ся гне­вом, топ­нул о землю

И на­хму­рил брови чер­ные;

По­ве­лел он схва­тить уда­ло­ва купца

И при­весть его пред лицо свое.

На хол­мах Гру­зии лежит ноч­ная мгла;

Шумит Араг­ва предо мною.

Мне груст­но и легко; пе­чаль моя свет­ла;

Пе­чаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой... Уны­нья моего

Ничто не мучит, не тре­во­жит,

И серд­це вновь горит и любит — от­то­го,

Что не лю­бить оно не может.