Вот Стри­бо­жьи вы­ле­те­ли внуки  —

За­шу­ме­ли ветры у реки,

И взмет­ну­ли вра­же­ские луки

Тучу стрел на рус­ские полки.

Сто­ном сто­нет мать-земля сырая,

Мутно реки быст­рые текут,

Пыль не­сет­ся, поле по­кры­вая.

Стяги пле­щут: по­лов­цы идут!

С Дона, с моря с кри­ка­ми и с воем

Валит враг, но, полон рат­ных сил,

Рус­ский стан со­мкнул­ся перед боем

Щит к щиту  — и степь за­го­ро­дил.

Слав­ный яр тур Все­во­лод! С пол­ка­ми

В обо­ро­не креп­ко ты сто­ишь,

Пры­щешь стре­лы, ост­ры­ми клин­ка­ми

О ше­ло­мы рат­ные гре­мишь.

Где ты ни про­ска­чешь, тур, ше­ло­мом

Зо­ло­тым по­све­чи­вая, там

Ши­ша­ки зе­мель авар­ских с гро­мом

Па­да­ют, раз­би­ты по­по­лам.

И сле­та­ют го­ло­вы с по­га­ных,

Саб­ля­ми по­руб­ле­ны в бою.

И тебе ли, тур, скор­беть о ранах,

Если жизнь не це­нишь ты свою!

Если ты на рат­ном этом поле

По­за­был о славе преж­них дней,

О зла­том чер­ни­гов­ском пре­сто­ле,

О же­лан­ной Гле­бов­не своей!

<...>

Уж с утра до ве­че­ра и снова

С ве­че­ра до са­мо­го утра

Бьет­ся вой­ско князя уда­ло­го,

И рас­тет кро­ва­вых тел гора.

День и ночь над полем не­зна­ко­мым

Стре­лы по­ло­вец­кие сви­стят,

Сабли уда­ря­ют по ше­ло­мам,

Копья ха­ра­луж­ные тре­щат.

Мерт­вы­ми усе­я­но ко­стя­ми,

Да­ле­ко от крови по­чер­нев,

За­ды­ми­лось поле под но­га­ми,

И взо­шел ве­ли­ки­ми скор­бя­ми

На Руси кро­ва­вый тот посев.

Что там шумит,

Что там зве­нит

Да­ле­ко во мгле, перед зарею?

Игорь, весь из­ра­нен­ный, спе­шит

Бег­ле­цов вер­нуть об­рат­но к бою.

Не удер­жишь вра­же­скую рать!

Жалко брата Игорю те­рять.

Би­лись день. Ру­би­лись день-дру­гой,

В тре­тий день к по­лу­дню стяги пали,

И рас­стал­ся с бра­том брат род­ной

На реке кро­ва­вой, на Каяле.

Не­до­ста­ло ру­си­чам вина.

Слав­ный пир дру­жи­ны за­вер­ши­ли —

На­по­и­ли сва­тов до­пья­на,

Да и сами го­ло­вы сло­жи­ли.

Степь по­ник­ла, жа­ло­сти полна,

И де­ре­вья ветви при­к­ло­ни­ли.

Били ко­пы­та,

Пели будто:

— Гриб.

Грабь.

Гроб.

Груб. —

Вет­ром опита, льдом обута улица сколь­зи­ла.

Ло­шадь на круп грох­ну­лась, и сразу

за зе­ва­кой зе­ва­ка,

штаны при­шед­шие

Куз­нец­ким кле­шить, сгру­ди­лись,

смех за­зве­нел и за­звя­кал:

— Ло­шадь упала!

— Упала ло­шадь! —

Сме­ял­ся Куз­нец­кий.

Лишь один я

голос свой не вме­ши­вал в вой ему.

По­до­шел и вижу

глаза ло­ша­ди­ные...

Улица опро­ки­ну­лась, течет по-сво­е­му...

По­до­шел и вижу —

За кап­ли­щей кап­ли­ща по морде ка­тит­ся, пря­чет­ся в

шер­сти...

И какая-то общая зве­ри­ная тоска плеща

вы­ли­лась из меня и рас­плы­лась в ше­ле­сте.

«Ло­шадь, не надо.

Ло­шадь, слу­шай­те —

чего вы ду­ма­е­те, что вы их плоше?

Де­точ­ка,

все мы не­множ­ко ло­ша­ди,

каж­дый из нас по-сво­е­му ло­шадь».

Может быть,

— ста­рая —

и не нуж­да­лась в нянь­ке,

может быть, и мысль ей моя ка­за­лась пошла,

толь­ко

ло­шадь

рва­ну­лась,

вста­ла на ноги,

ржа­ну­ла

и пошла.

Хво­стом по­ма­хи­ва­ла.

Рыжий ре­бе­нок.

При­ш­ла ве­се­лая, стала в стой­ло.

И все ей ка­за­лось — она

же­ре­бе­нок, и сто­и­ло

жить, и ра­бо­тать

сто­и­ло.