Отец Ва­рень­ки был очень кра­си­вый, стат­ный, вы­со­кий и све­жий ста­рик. Лицо у него было очень ру­мя­ное, с бе­лы­ми под­ви­ты­ми усами, бе­лы­ми же, под­ве­ден­ны­ми к усам ба­кен­бар­да­ми и с за­че­сан­ны­ми впе­ред ви­соч­ка­ми, и та же лас­ко­вая, ра­дост­ная улыб­ка, как и у до­че­ри, была в его бле­стя­щих гла­зах и губах. Сло­жен он был пре­крас­но, с ши­ро­кой, не­бо­га­то укра­шен­ной ор­де­на­ми, вы­пя­чи­ва­ю­щей­ся по-во­ен­но­му гру­дью, с силь­ны­ми пле­ча­ми и длин­ны­ми строй­ны­ми но­га­ми. Он был во­ин­ский на­чаль­ник типа ста­ро­го слу­жа­ки ни­ко­ла­ев­ской вы­прав­ки.

Когда мы по­до­шли к две­рям, пол­ков­ник от­ка­зы­вал­ся, го­во­ря, что он ра­зу­чил­ся тан­це­вать, но все-таки, улы­ба­ясь, за­ки­нув на левую сто­ро­ну руку, вынул шпагу из пор­ту­пеи, отдал ее услуж­ли­во­му мо­ло­до­му че­ло­ве­ку и, на­тя­нув зам­ше­вую пер­чат­ку на пра­вую руку,  — «надо все по за­ко­ну»,  — улы­ба­ясь, ска­зал он, взял руку до­че­ри и стал в чет­верть обо­ро­та, вы­жи­дая такт.

До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро-уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков, Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он все-таки ловко про­шел два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, под­вел ее ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я ее ка­ва­лер.

— Ну, все равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое ее вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью. Я любил и хо­зяй­ку в фе­ро­ньер­ке, с ее ели­са­ве­тин­ским бю­стом, и ее мужа, и ее го­стей, и ее ла­ке­ев, и даже дув­ше­го­ся на меня ин­же­не­ра Ани­си­мо­ва. К отцу же ее, с его до­маш­ни­ми са­по­га­ми и лас­ко­вой, по­хо­жей на нее, улыб­кой, я ис­пы­ты­вал в то время какое-то вос­тор­жен­но-неж­ное чув­ство.

Ма­зур­ка кон­чи­лась, хо­зя­е­ва про­си­ли го­стей к ужину, но пол­ков­ник Б. от­ка­зал­ся, ска­зав, что ему надо зав­тра рано вста­вать, и про­стил­ся с хо­зя­е­ва­ми. Я было ис­пу­гал­ся, что и ее уве­зут, но она оста­лась с ма­те­рью.

После ужина я тан­це­вал с нею обе­щан­ную кад­риль, и, не­смот­ря на то, что был, ка­за­лось, бес­ко­неч­но счаст­лив, сча­стье мое все росло и росло. Мы ни­че­го не го­во­ри­ли о любви. Я не спра­ши­вал ни ее, ни себя даже о том, любит ли она меня. Мне до­ста­точ­но было того, что я любил ее. И я бо­ял­ся толь­ко од­но­го, чтобы что-ни­будь не ис­пор­ти­ло моего сча­стья.

Когда я при­е­хал домой, раз­дел­ся и по­ду­мал о сне, я уви­дал, что это со­вер­шен­но не­воз­мож­но. У меня в руке было пе­рыш­ко от ее веера и целая ее пер­чат­ка, ко­то­рую она дала мне, уез­жая, когда са­ди­лась в ка­ре­ту и я под­са­жи­вал ее мать и потом ее. Я смот­рел на эти вещи и, не за­кры­вая глаз, видел ее перед собой то в ту ми­ну­ту, когда она, вы­би­рая из двух ка­ва­ле­ров, уга­ды­ва­ет мое ка­че­ство, и слышу ее милый голос, когда го­во­рит: «Гор­дость? да?»  — и ра­дост­но по­да­ет мне руку или когда за ужи­ном при­губ­ли­ва­ет бокал шам­пан­ско­го и ис­под­ло­бья смот­рит на меня лас­ка­ю­щи­ми гла­за­ми. Но боль­ше всего я вижу ее в паре с отцом, когда она плав­но дви­га­ет­ся около него и с гор­до­стью и ра­до­стью и за себя и за него взгля­ды­ва­ет на лю­бу­ю­щих­ся зри­те­лей. И я не­воль­но со­еди­няю его и ее в одном неж­ном, уми­лен­ном чув­стве.

Л. Н. Тол­стой «После бала»