В во­ро­та го­сти­ни­цы гу­берн­ско­го го­ро­да NN въе­ха­ла до­воль­но кра­си­вая рес­сор­ная не­боль­шая брич­ка, в какой ездят хо­ло­стя­ки: от­став­ные под­пол­ков­ни­ки, штабс-ка­пи­та­ны, по­ме­щи­ки, име­ю­щие около сотни душ кре­стьян,  — сло­вом, все те, ко­то­рых на­зы­ва­ют гос­по­да­ми сред­ней руки. В брич­ке сидел гос­по­дин, не кра­са­вец, но и не дур­ной на­руж­но­сти, ни слиш­ком толст, ни слиш­ком тонок; нель­зя ска­зать, чтобы стар, од­на­ко ж и не так, чтобы слиш­ком молод. Въезд его не про­из­вел в го­ро­де со­вер­шен­но ни­ка­ко­го шума и не был со­про­вож­ден ничем осо­бен­ным; толь­ко два рус­ских му­жи­ка, сто­яв­шие у две­рей ка­ба­ка про­тив го­сти­ни­цы, сде­ла­ли кое-какие за­ме­ча­ния, от­но­сив­ши­е­ся, впро­чем, более к эки­па­жу, чем к си­дев­ше­му в нем. «Вишь ты,  — ска­зал один дру­го­му,  — вон какое ко­ле­со! что ты ду­ма­ешь, до­едет то ко­ле­со, если б слу­чи­лось, в Моск­ву или не до­едет?»  — «До­едет»,  — от­ве­чал дру­гой. «А в Ка­зань-то, я думаю, не до­едет?»  — «В Ка­зань не до­едет»,  — от­ве­чал дру­гой. Этим раз­го­вор и кон­чил­ся. Да еще, когда брич­ка подъ­е­ха­ла к го­сти­ни­це, встре­тил­ся мо­ло­дой че­ло­век в белых ка­ни­фа­со­вых пан­та­ло­нах, весь­ма узких и ко­рот­ких, во фраке с по­ку­ше­нья­ми на моду, из-под ко­то­ро­го видна была ма­ниш­ка, за­стег­ну­тая туль­скою бу­лав­кою с брон­зо­вым пи­сто­ле­том. Мо­ло­дой че­ло­век обо­ро­тил­ся назад, по­смот­рел эки­паж, при­дер­жал рукою кар­туз, чуть не сле­тев­ший от ветра, и пошел своей до­ро­гой.

Когда эки­паж въе­хал на двор, гос­по­дин был встре­чен трак­тир­ным слу­гою, или по­ло­вым, как их на­зы­ва­ют в рус­ских трак­ти­рах, живым и верт­ля­вым до такой сте­пе­ни, что даже нель­зя было рас­смот­реть, какое у него было лицо. Он вы­бе­жал про­вор­но, с сал­фет­кой в руке,  — весь длин­ный и в длин­ном де­ми­ко­тон­ном сюр­ту­ке со спин­кою чуть не на самом за­тыл­ке, встрях­нул во­ло­са­ми и повел про­вор­но гос­по­ди­на вверх по всей де­ре­вян­ной га­ле­рее по­ка­зы­вать нис­по­слан­ный ему богом покой. Покой был из­вест­но­го рода, ибо го­сти­ни­ца была тоже из­вест­но­го рода, то есть имен­но такая, как бы­ва­ют го­сти­ни­цы в гу­берн­ских го­ро­дах, где за два рубля в сутки про­ез­жа­ю­щие по­лу­ча­ют по­кой­ную ком­на­ту с та­ра­ка­на­ми, вы­гля­ды­ва­ю­щи­ми, как чер­но­слив, из всех углов, и две­рью в со­сед­нее по­ме­ще­ние, все­гда за­став­лен­ною ко­мо­дом, где устра­и­ва­ет­ся сосед, мол­ча­ли­вый и спо­кой­ный че­ло­век, но чрез­вы­чай­но лю­бо­пыт­ный, ин­те­ре­су­ю­щий­ся знать о всех по­дроб­но­стях про­ез­жа­ю­ще­го. На­руж­ный фасад го­сти­ни­цы от­ве­чал ее внут­рен­но­сти: она была очень длин­на, в два этажа; ниж­ний не был вы­шту­ка­ту­рен и оста­вал­ся в темно-крас­ных кир­пи­чи­ках, еще более по­тем­нев­ших от лихих по­год­ных пе­ре­мен и гряз­но­ва­тых уже самих по себе; верх­ний был вы­кра­шен веч­ною жел­тою крас­кою; внизу были ла­воч­ки с хо­му­та­ми, ве­рев­ка­ми и ба­ран­ка­ми. В уголь­ной из этих ла­во­чек, или, лучше, в окне, по­ме­щал­ся сби­тен­щик с са­мо­ва­ром из крас­ной меди и лицом так же крас­ным, как са­мо­вар, так что из­да­ли можно бы по­ду­мать, что на окне сто­я­ло два са­мо­ва­ра, если б один са­мо­вар не был с чер­ною как смоль бо­ро­дою.

Пока при­ез­жий гос­по­дин осмат­ри­вал свою ком­на­ту, вне­се­ны были его по­жит­ки: пре­жде всего че­мо­дан из белой кожи, не­сколь­ко по­и­с­тас­кан­ный, по­ка­зы­вав­ший, что был не в пер­вый раз в до­ро­ге. Че­мо­дан, внес­ли кучер Се­ли­фан, ни­зень­кий че­ло­век в ту­луп­чи­ке, и лакей Пет­руш­ка, малый лет трид­ца­ти, в про­стор­ном по­дер­жан­ном сюр­ту­ке, как видно с бар­ско­го плеча, малый не­мно­го су­ро­вый на взгляд, с очень круп­ны­ми гу­ба­ми и носом. Вслед за че­мо­да­ном вне­сен был не­боль­шой лар­чик крас­но­го де­ре­ва с штуч­ны­ми вы­клад­ка­ми из ка­рель­ской бе­ре­зы, са­пож­ные ко­лод­ки и за­вер­ну­тая в синюю бу­ма­гу жа­ре­ная ку­ри­ца. Когда все это было вне­се­но, кучер Се­ли­фан от­пра­вил­ся на ко­нюш­ню во­зить­ся около ло­ша­дей, а лакей Пет­руш­ка стал устра­и­вать­ся в ма­лень­кой пе­ред­ней, очень тем­ной ко­нур­ке, куда уже успел при­та­щить свою ши­нель и вме­сте с нею какой-то свой соб­ствен­ный запах, ко­то­рый был со­об­щен и при­не­сен­но­му вслед за тем мешку с раз­ным ла­кей­ским туа­ле­том. В этой ко­нур­ке он при­ла­дил к стене узень­кую трех­но­гую кро­вать, на­крыв ее не­боль­шим по­до­би­ем тю­фя­ка, уби­тым и плос­ким, как блин, и, может быть, так же за­мас­лив­шим­ся, как блин, ко­то­рый уда­лось ему вы­тре­бо­вать у хо­зя­и­на го­сти­ни­цы.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»