Я как безум­ный вы­ско­чил на крыль­цо, прыг­нул на сво­е­го Чер­ке­са, ко­то­ро­го во­ди­ли по двору, и пу­стил­ся во весь дух по до­ро­ге в Пя­ти­горск. Я бес­по­щад­но по­го­нял из­му­чен­но­го коня, ко­то­рый, хрипя и весь в пене, мчал меня по ка­ме­ни­стой до­ро­ге.

Солн­це уже спря­та­лось в чер­ной туче, от­ды­хав­шей на греб­не за­пад­ных гор; в уще­лье стало темно и сыро. Под­ку­мок, про­би­ра­ясь по кам­ням, ревел глухо и од­но­об­раз­но. Я ска­кал, за­ды­ха­ясь от не­тер­пе­нья. Мысль не за­стать уже ее в Пя­ти­гор­ске мо­лот­ком уда­ря­ла мне в серд­це!  — одну ми­ну­ту, еще одну ми­ну­ту ви­деть ее, про­стить­ся, по­жать ей руку... Я мо­лил­ся, про­кли­нал, пла­кал, сме­ял­ся... нет, ничто не вы­ра­зит моего бес­по­кой­ства, от­ча­я­ния!.. При воз­мож­но­сти по­те­рять ее на­ве­ки Вера стала для меня до­ро­же всего на свете  — до­ро­же жизни, чести, сча­стья! Бог знает, какие стран­ные, какие бе­ше­ные за­мыс­лы ро­и­лись в го­ло­ве моей... И между тем я все ска­кал, по­го­няя бес­по­щад­но. И вот я стал за­ме­чать, что конь мой тя­же­лее дышит; он раза два уж спо­тык­нул­ся на ров­ном месте... Оста­ва­лось пять верст до Ес­сен­ту­ков  — ка­за­чьей ста­ни­цы, где я мог пе­ре­сесть на дру­гую ло­шадь.

Все было бы спа­се­но, если б у моего коня до­ста­ло сил еще на де­сять минут! Но вдруг, под­ни­ма­ясь из не­боль­шо­го овра­га, при вы­ез­де из гор, на кру­том по­во­ро­те, он гря­нул­ся о землю. Я про­вор­но со­ско­чил, хочу под­нять его, дер­гаю за повод  — на­прас­но: едва слыш­ный стон вы­рвал­ся сквозь стис­ну­тые его зубы; через не­сколь­ко минут он издох; я остал­ся в степи один, по­те­ряв по­след­нюю на­деж­ду; по­про­бо­вал идти пеш­ком  — ноги мои под­ко­си­лись; из­ну­рен­ный тре­во­га­ми дня и бес­сон­ни­цей, я упал на мок­рую траву и как ре­бе­нок за­пла­кал.

И долго я лежал не­по­движ­но и пла­кал горь­ко, не ста­ра­ясь удер­жи­вать слез и ры­да­ний; я думал, грудь моя разо­рвет­ся; вся моя твер­дость, все мое хлад­но­кро­вие  — ис­чез­ли как дым. Душа обес­си­ле­ла, рас­су­док за­молк, и если б в эту ми­ну­ту кто-ни­будь меня уви­дел, он бы с пре­зре­ни­ем от­вер­нул­ся.

Когда ноч­ная роса и гор­ный ветер осве­жи­ли мою го­ря­чую го­ло­ву и мысли при­шли в обыч­ный по­ря­док, то я понял, что гнать­ся за по­гиб­шим сча­стьем бес­по­лез­но и без­рас­суд­но. Чего мне еще на­доб­но?  — ее ви­деть?  — зачем? не все ли кон­че­но между нами? Один горь­кий про­щаль­ный по­це­луй не обо­га­тит моих вос­по­ми­на­ний, а после него нам толь­ко труд­нее будет рас­ста­вать­ся.

Мне, од­на­ко, при­ят­но, что я могу пла­кать! Впро­чем, может быть, этому при­чи­ной рас­стро­ен­ные нервы, ночь, про­ве­ден­ная без сна, две ми­ну­ты про­тив дула-пи­сто­ле­та и пу­стой же­лу­док.

Все к луч­ше­му! это новое стра­да­ние, го­во­ря во­ен­ным сло­гом, сде­ла­ло во мне счаст­ли­вую ди­вер­сию. Пла­кать здо­ро­во; и потом, ве­ро­ят­но, если б я не про­ехал­ся вер­хом и не был при­нуж­ден на об­рат­ном пути прой­ти пят­на­дцать верст, то и эту ночь сон не со­мкнул бы глаз моих.

Я воз­вра­тил­ся в Кис­ло­водск в пять часов утра, бро­сил­ся на по­стель и за­снул сном На­по­лео­на после Ва­тер­лоо.

Когда я проснул­ся, на дворе уж было темно. Я сел у от­во­рен­но­го окна, рас­стег­нул ар­ха­лук  — и гор­ный ветер осве­жил грудь мою, еще не успо­ко­ен­ную тя­же­лым сном уста­ло­сти. Вдали за рекою, сквозь верхи гу­стых лип, ее осе­ня­ю­щих, мель­ка­ли огни в стро­е­ньях кре­по­сти и сло­бод­ки. На дворе у нас все было тихо, в доме кня­ги­ни было темно.

Взо­шел док­тор: лоб у него был на­хму­рен; и он, про­тив обык­но­ве­ния, не про­тя­нул мне руки.

— От­ку­да вы, док­тор?

— От кня­ги­ни Ли­гов­ской; дочь ее боль­на  — рас­слаб­ле­ние нер­вов... Да не в этом дело, а вот что: на­чаль­ство до­га­ды­ва­ет­ся, и хотя ни­че­го нель­зя до­ка­зать по­ло­жи­тель­но, од­на­ко я вам со­ве­тую быть осто­рож­нее. Кня­ги­ня мне го­во­ри­ла нынче, что она знает, что вы стре­ля­лись за ее дочь. Ей все этот ста­ри­чок рас­ска­зал... как бишь его? Он был сви­де­те­лем вашей стыч­ки с Груш­ниц­ким в ре­сто­ра­ции. Я при­шел вас пре­ду­пре­дить. Про­щай­те. Может быть, мы боль­ше не уви­дим­ся, вас ушлют куда-ни­будь.

Он на по­ро­ге оста­но­вил­ся: ему хо­те­лось по­жать мне руку... и если б я по­ка­зал ему ма­лей­шее на это же­ла­ние, то он бро­сил­ся бы мне на шею; но я остал­ся хо­ло­ден, как ка­мень  — и он вышел.

Вот люди! все они та­ко­вы: знают за­ра­нее все дур­ные сто­ро­ны по­ступ­ка, по­мо­га­ют, со­ве­ту­ют, даже одоб­ря­ют его, видя не­воз­мож­ность дру­го­го сред­ства,  — а потом умы­ва­ют руки и от­во­ра­чи­ва­ют­ся с не­го­до­ва­ни­ем от того, кто имел сме­лость взять на себя всю тя­гость от­вет­ствен­но­сти. Все они та­ко­вы, даже самые доб­рые, самые умные!..

M. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»