Били ко­пы­та,

Пели будто:

— Гриб.

Грабь.

Гроб.

Груб. —

Вет­ром опита, льдом обута улица сколь­зи­ла.

Ло­шадь на круп грох­ну­лась, и сразу

за зе­ва­кой зе­ва­ка,

штаны при­шед­шие

Куз­нец­ким кле­шить, сгру­ди­лись,

смех за­зве­нел и за­звя­кал:

— Ло­шадь упала!

— Упала ло­шадь! —

Сме­ял­ся Куз­нец­кий.

Лишь один я

голос свой не вме­ши­вал в вой ему.

По­до­шел и вижу

глаза ло­ша­ди­ные...

Улица опро­ки­ну­лась, течет по-сво­е­му...

По­до­шел и вижу —

За кап­ли­щей кап­ли­ща по морде ка­тит­ся, пря­чет­ся в

шер­сти...

И какая-то общая зве­ри­ная тоска плеща

вы­ли­лась из меня и рас­плы­лась в ше­ле­сте.

«Ло­шадь, не надо.

Ло­шадь, слу­шай­те —

чего вы ду­ма­е­те, что вы их плоше?

Де­точ­ка,

все мы не­множ­ко ло­ша­ди,

каж­дый из нас по-сво­е­му ло­шадь».

Может быть,

— ста­рая —

и не нуж­да­лась в нянь­ке,

может быть, и мысль ей моя ка­за­лась пошла,

толь­ко

ло­шадь

рва­ну­лась,

вста­ла на ноги,

ржа­ну­ла

и пошла.

Хво­стом по­ма­хи­ва­ла.

Рыжий ре­бе­нок.

При­ш­ла ве­се­лая, стала в стой­ло.

И все ей ка­за­лось — она

же­ре­бе­нок, и сто­и­ло

жить, и ра­бо­тать

сто­и­ло.