Ду­хов­ной жаж­дою томим,

В пу­сты­не мрач­ной я вла­чил­ся,  —

И ше­сти­кры­лый се­ра­фим

На пе­ре­пу­тье мне явил­ся.

Пер­ста­ми лег­ки­ми как сон

Моих зениц кос­нул­ся он.

От­верз­лись вещие зе­ни­цы,

Как у ис­пу­ган­ной ор­ли­цы.

Моих ушей кос­нул­ся он,  —

И их на­пол­нил шум и звон:

И внял я неба со­дро­га­нье,

И гор­ний ан­ге­лов полет,

И гад мор­ских под­вод­ный ход,

И доль­ней лозы про­зя­ба­нье.

И он к устам моим при­ник,

И вы­рвал греш­ный мой язык,

И празд­но­слов­ный и лу­ка­вый,

И жало муд­рыя змеи

В уста за­мер­шие мои

Вло­жил дес­ни­цею кро­ва­вой.

И он мне грудь рас­сек мечом,

И серд­це тре­пет­ное вынул,

И угль, пы­ла­ю­щий огнем,

Во грудь от­вер­стую во дви­нул.

Как труп в пу­сты­не я лежал,

И Бога глас ко мне воз­звал:

«Вос­стань, про­рок, и виждь, и внем­ли,

Ис­пол­нись волею моей,

И, об­хо­дя моря и земли,

Гла­го­лом жги серд­ца людей».

А. С. Пуш­кин, 1826

С тех пор как веч­ный судия

Мне дал все­ве­де­нье про­ро­ка,

В очах людей читаю я

Стра­ни­цы злобы и по­ро­ка.

Про­воз­гла­шать я стал любви

И прав­ды чи­стые уче­нья:

В меня все ближ­ние мои

Бро­са­ли бе­ше­но ка­ме­нья.

По­сы­пал пеп­лом я главу,

Из го­ро­дов бежал я нищий,

И вот в пу­сты­не я живу,

Как птицы, даром бо­жьей пищи;

Завет пред­веч­но­го храня,

Мне тварь по­кор­на там зем­ная;

И звез­ды слу­ша­ют меня,

Лу­ча­ми ра­дост­но играя.

Когда же через шум­ный град

Я про­би­ра­юсь то­роп­ли­во,

То стар­цы детям го­во­рят

С улыб­кою са­мо­лю­би­вой:

«Смот­ри­те: вот при­мер для вас!

Он горд был, не ужил­ся с нами:

Глу­пец, хотел уве­рить нас,

Что бог гла­сит его уста­ми!

Смот­ри­те ж, дети, на него:

Как он угрюм, и худ, и бле­ден!

Смот­ри­те, как он наг и беден,

Как пре­зи­ра­ют все его!»

М. Ю. Лер­мон­тов, 1841