Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли все на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же самой долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через при­ем­ную про­ле­те­ла про­стая муха. На­чаль­ни­ки по­сту­па­ли с ним как-то хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать ее. Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­ва­ли тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьет его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто бы ни­ко­го и не было перед ним; это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: «Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны. В нем слы­ша­лось что-то такое пре­кло­ня­ю­щее на жа­лость, что один мо­ло­дой че­ло­век, не­дав­но опре­де­лив­ший­ся, ко­то­рый, по при­ме­ру дру­гих, поз­во­лил было себе по­сме­ять­ся над ним, вдруг оста­но­вил­ся, как будто прон­зен­ный, и с тех пор как будто все пе­ре­ме­ни­лось перед ним и по­ка­за­лось в дру­гом виде. Какая-то не­есте­ствен­ная сила от­толк­ну­ла его от то­ва­ри­щей, с ко­то­ры­ми он по­зна­ко­мил­ся, при­няв их за при­лич­ных, свет­ских людей. И долго потом, среди самых ве­се­лых минут, пред­став­лял­ся ему ни­зень­кий чи­нов­ник с лы­син­кою на лбу, с сво­и­ми про­ни­ка­ю­щи­ми сло­ва­ми: «Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?»  — и в этих про­ни­ка­ю­щих сло­вах зве­не­ли дру­гие слова: «Я брат твой». И за­кры­вал себя рукою бед­ный мо­ло­дой че­ло­век, и много раз со­дро­гал­ся он потом на веку своем, видя, как много в че­ло­ве­ке бес­че­ло­ве­чья, как много скры­то сви­ре­пой гру­бо­сти в утон­чен­ной, об­ра­зо­ван­ной свет­ско­сти, и, Боже! Даже в том че­ло­ве­ке, ко­то­ро­го свет при­зна­ет бла­го­род­ным и чест­ным..

Н. В. Го­голь «Ши­нель»