Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния за­да­ния 1 или 2.

Оч­нув­шись, я не­сколь­ко вре­ме­ни не мог опом­нить­ся и не по­ни­мал, что со мною сде­ла­лось. Я лежал на кро­ва­ти, в не­зна­ко­мой гор­ни­це, и чув­ство­вал боль­шую сла­бость. Пе­ре­до мною стоял Са­ве­льич со свеч­кою в руках. Кто-то бе­реж­но раз­ви­вал пе­ре­вя­зи, ко­то­ры­ми грудь и плечо были у меня стя­ну­ты. Мало-по­ма­лу мысли мои про­яс­ни­лись. Я вспом­нил свой по­еди­нок и до­га­дал­ся, что был ранен. В эту ми­ну­ту скрып­ну­ла дверь. «Что? каков?»  — про­из­нес по­шеп­ту* голос, от ко­то­ро­го я за­тре­пе­тал. «Все в одном

по­ло­же­нии,  — от­ве­чал Са­ве­льич со вздо­хом,  — все без па­мя­ти вот уже пятые сутки». Я хотел обо­ро­тить­ся, но не мог. «Где я? кто здесь?»  — ска­зал я с уси­ли­ем. Марья Ива­нов­на по­до­шла к моей кро­ва­ти и на­кло­ни­лась ко мне. «Что? как вы себя чув­ству­е­те?»  — ска­за­ла она. «Слава Богу,  — от­ве­чал я сла­бым го­ло­сом.  — Это вы, Марья Ива­нов­на? ска­жи­те мне...» Я не в силах был про­дол­жать и за­мол­чал. Са­ве­льич ахнул. Ра­дость изоб­ра­зи­лась на его лице. «Опом­нил­ся! опом­нил­ся!  — по­вто­рял он.  — Слава тебе, вла­ды­ко! Ну, ба­тюш­ка Петр Ан­дре­ич! на­пу­гал ты меня! легко ли? пятые сутки!..» Марья Ива­нов­на пе­ре­рва­ла его речь. «Не го­во­ри с ним много, Са­ве­льич,  — ска­за­ла она.  — Он еще слаб». Она вышла и ти­хонь­ко при­тво­ри­ла дверь. Мысли мои вол­но­ва­лись. Итак, я был в доме ко­мен­дан­та, Марья Ива­нов­на вхо­ди­ла ко мне. Я хотел сде­лать Са­ве­льи­чу не­ко­то­рые во­про­сы, но ста­рик за­мо­тал го­ло­вою и за­ткнул себе уши. Я с до­са­дою за­крыл глаза и вско­ре за­был­ся сном.

Проснув­шись, по­до­звал я Са­ве­льи­ча и вме­сто его уви­дел перед собою Марью Ива­нов­ну; ан­гель­ский голос ее меня при­вет­ство­вал. Не могу вы­ра­зить сла­дост­но­го чув­ства, овла­дев­ше­го мною в эту ми­ну­ту. Я схва­тил ее руку и при­льнул к ней, об­ли­вая сле­за­ми уми­ле­ния. Маша не от­ры­ва­ла ее... и вдруг ее губки кос­ну­лись моей щеки, и я по­чув­ство­вал их жар­кий и све­жий по­це­луй. Огонь про­бе­жал по мне. «Милая, доб­рая Марья Ива­нов­на,  — ска­зал я ей,  — будь моею женою, со­гла­сись на мое сча­стие». Она опом­ни­лась. «Ради Бога успо­кой­тесь,  — ска­за­ла она, отняв у меня свою руку.  — Вы еще в опас­но­сти: рана может от­крыть­ся. По­бе­ре­ги­те себя хоть для меня». С этим сло­вом она ушла, оста­вя меня в упо­е­нии вос­тор­га. Сча­стие вос­кре­си­ло меня. Она будет моя! она меня любит! Эта мысль на­пол­ня­ла все мое су­ще­ство­ва­ние.

С той поры мне час от часу ста­но­ви­лось лучше. Меня лечил пол­ко­вой ци­рюль­ник, ибо в кре­по­сти дру­го­го ле­ка­ря не было, и, слава Богу, не ум­ни­чал. Мо­ло­дость и при­ро­да уско­ри­ли мое вы­здо­ров­ле­ние. Все се­мей­ство ко­мен­дан­та за мною уха­жи­ва­ло. Марья Ива­нов­на от меня не от­хо­ди­ла. Ра­зу­ме­ет­ся, при пер­вом удоб­ном слу­чае я при­нял­ся за пре­рван­ное объ­яс­не­ние, и Марья Ива­нов­на вы­слу­ша­ла меня тер­пе­ли­вее. Она безо вся­ко­го же­ман­ства при­зна­лась мне в сер­деч­ной склон­но­сти и ска­за­ла, что ее ро­ди­те­ли, ко­неч­но, рады будут ее сча­стию. «Но по­ду­май хо­ро­шень­ко,  — при­ба­ви­ла она,  — со сто­ро­ны твоих род­ных не будет ли пре­пят­ствия?»

Я за­ду­мал­ся. В неж­но­сти ма­туш­ки­ной я не со­мне­вал­ся, но, зная нрав и образ мыс­лей отца, я чув­ство­вал, что лю­бовь моя не слиш­ком его тро­нет и что он будет на нее смот­реть как на блажь мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. Я чи­сто­сер­деч­но при­знал­ся в том Марье Ива­нов­не и ре­шил­ся, од­на­ко, пи­сать к ба­тюш­ке как можно крас­но­ре­чи­вее, прося ро­ди­тель­ско­го бла­го­сло­ве­ния. Я по­ка­зал пись­мо Марье Ива­нов­не, ко­то­рая нашла его столь убе­ди­тель­ным и тро­га­тель­ным, что не со­мне­ва­лась в успе­хе его и пре­да­лась чув­ствам

неж­но­го сво­е­го серд­ца со всею до­вер­чи­во­стию мо­ло­до­сти и любви.

Со Шваб­ри­ным я по­ми­рил­ся в пер­вые дни моего вы­здо­ров­ле­ния. Иван Куз­мич, вы­го­ва­ри­вая мне за по­еди­нок, ска­зал мне: «Эх, Петр Ан­дре­ич! Над­ле­жа­ло бы мне по­са­дить тебя под арест, да ты уж и без того на­ка­зан. А Алек­сей Ива­ныч у меня таки сидит в хлеб­ном ма­га­зи­не под ка­ра­у­лом, и шпага его под зам­ком у Ва­си­ли­сы Его­ров­ны. Пус­кай он себе на­ду­ма­ет­ся да рас­ка­ет­ся». Я слиш­ком был счаст­лив, чтоб хра­нить в серд­це чув­ство не­при­яз­нен­ное. Я стал про­сить за Шваб­ри­на, и доб­рый ко­мен­дант, с со­гла­сия своей су­пру­ги, ре­шил­ся его осво­бо­дить. Шваб­рин при­шел ко мне; он изъ­явил глу­бо­кое со­жа­ле­ние о том, что слу­чи­лось между нами; при­знал­ся, что был кру­гом ви­но­ват, и про­сил меня за­быть о про­шед­шем. Бу­дучи от при­ро­ды не зло­па­мя­тен, я ис­крен­но про­стил ему и нашу ссору и рану, мною от него по­лу­чен­ную. В кле­ве­те его видел я до­са­ду оскорб­лен­но­го са­мо­лю­бия

и от­верг­ну­той любви и ве­ли­ко­душ­но из­ви­нял сво­е­го не­счаст­но­го со­пер­ни­ка.

По­шеп­ту* – ше­по­том (устар.)

(А. С. Пуш­кин, «Ка­пи­тан­ская дочка»)