Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния.

Ох, бра­ток, не­лег­кое это дело по­нять, что ты не по своей воле в плену. Кто этого на своей шкуре не ис­пы­тал, тому не сразу в душу въедешь, чтобы до него по-⁠че­ло­ве­че­ски дошло, что озна­ча­ет эта штука.

Ну, вот, стало быть, лежу я и слышу: танки гре­мят. Че­ты­ре не­мец­ких сред­них танка на пол­ном газу про­шли мимо меня туда, от­ку­да я со сна­ря­да­ми вы­ехал... Ка­ко­во это было пе­ре­жи­вать? Потом тя­га­чи с пуш­ка­ми по­тя­ну­лись, по­ле­вая кухня про­еха­ла, потом пе­хо­та пошла, не густо, так, не боль­ше одной битой роты. По­гля­жу, по­гля­жу на них краем глаза и опять при­жмусь щекой к земле, глаза за­крою: тошно мне на них гля­деть, и на серд­це тошно...

Думал, все про­шли, при­под­нял го­ло­ву, а их шесть ав­то­мат­чи­ков  — вот они, ша­га­ют мет­рах в ста от меня. Гляжу, сво­ра­чи­ва­ют с до­ро­ги и прямо ко мне. Идут мол­ча­ком. «Вот,  — думаю,  — и смерть моя на под­хо­де». Я сел, не­охо­та лежа по­ми­рать, потом встал. Один из них, не до­хо­дя шагов не­сколь­ких, пле­чом дер­нул, ав­то­мат снял. И вот как по­теш­но че­ло­век устро­ен: ни­ка­кой па­ни­ки, ни сер­деч­ной ро­бо­сти в эту ми­ну­ту у меня не было. Толь­ко гляжу на него и думаю: «Сей­час даст он по мне ко­рот­кую оче­редь, а куда будет бить? В го­ло­ву или по­пе­рек груди?» Как будто мне это не один черт, какое место он в моем теле про­стро­чит.

Мо­ло­дой па­рень, собою лад­ный такой, чер­ня­вый, а губы тон­кие, в нитку, и глаза с при­щу­ром. «Этот убьет и не за­ду­ма­ет­ся»,  — со­об­ра­жаю про себя. Так оно и есть: вски­нул ав­то­мат  — я ему прямо в глаза гляжу, молчу, а дру­гой, еф­рей­тор, что ли, по­стар­ше его воз­рас­том, можно ска­зать по­жи­лой, что-то крик­нул, ото­дви­нул его в сто­ро­ну, по­до­шел ко мне, ло­по­чет по-сво­е­му и пра­вую руку мою в локте сги­ба­ет, му­скул, зна­чит, щу­па­ет. По­про­бо­вал и го­во­рит: «О-о-о!»  — и по­ка­зы­ва­ет на до­ро­гу, на заход солн­ца. Топай, мол, ра­бо­чая ско­тин­ка, тру­дить­ся на наш райх. Хо­зя­и­ном ока­зал­ся, сукин сын!

Но чер­ня­вый при­смот­рел­ся на мои са­по­ги, а они у меня с виду были доб­рые, по­ка­зы­ва­ет рукой: «Сымай». Сел я на землю, снял са­по­ги, подаю ему. Он их из рук у меня прямо-таки вы­хва­тил. Раз­мо­тал я пор­тян­ки, про­тя­ги­ваю ему, а сам гляжу на него снизу вверх. Но он за­орал, за­ру­гал­ся по-сво­е­му и опять за ав­то­мат хва­та­ет­ся. Осталь­ные ржут. С тем по-⁠мир­но­му и ото­шли. Толь­ко этот чер­ня­вый, пока дошел до до­ро­ги, раза три огля­нул­ся на меня, гла­за­ми свер­ка­ет, как вол­чо­нок, злит­ся, а, чего? Будто я с него са­по­ги снял, а не он с меня.

Что ж, бра­ток, де­вать­ся мне было не­ку­да. Вышел я на до­ро­гу, вы­ру­гал­ся страш­ным ку­че­ря­вым, во­ро­неж­ским матом и за­ша­гал на запад, в плен!.. А ходок тогда из меня был ни­ку­дыш­ный, в час по ки­ло­мет­ру, не боль­ше. Ты хо­чешь впе­ред шаг­нуть, а тебя из сто­ро­ны в сто­ро­ну ка­ча­ет, возит по до­ро­ге, как пья­но­го. Про­шел не­мно­го, и до­го­ня­ет меня ко­лон­на наших плен­ных, из той же ди­ви­зии, в какой я был. Гонят их че­ло­век де­сять не­мец­ких ав­то­мат­чи­ков. Тот, какой впе­ре­ди ко­лон­ны шел, по­рав­нял­ся со мною и, не го­во­ря ху­до­го слова, на­от­машь хлыст­нул меня руч­кой ав­то­ма­та по го­ло­ве. Упади я,  — и он при­шил бы меня к земле оче­ре­дью, но наши под­хва­ти­ли меня на лету, за­тол­ка­ли в сре­ди­ну и с пол­ча­са вели под руки. А когда я очу­хал­ся, один из них шеп­чет: «Боже тебя упаси па­дать! Иди из по­след­них сил, а не то убьют». И я из по­след­них сил, но пошел. М. А. Шо­ло­хов. Судь­ба че­ло­ве­ка.