1.  Цен­траль­ной темой сти­хо­тво­ре­ния Ф. Тют­че­ва «Тени сизые сме­си­лись» яв­ля­ет­ся тема еди­не­ния че­ло­ве­ка и его бо­же­ствен­но­го ра­зу­ма с миром при­ро­ды. Поэт опи­сы­ва­ет ноч­ные раз­ду­мья ли­ри­че­ско­го героя, его не­вы­ра­зи­мую тоску. Един­ствен­ным вы­хо­дом из му­чи­тель­но­го оди­но­че­ства для души че­ло­ве­че­ской ста­но­вит­ся по­пыт­ка слить­ся с окру­жа­ю­щим миром. Внеш­не спо­кой­ная ноч­ная ат­мо­сфе­ра и глу­бо­чай­шая внут­рен­няя тоска ли­ри­че­ско­го героя слов­но стре­мят­ся друг к другу для того, чтобы об­ре­сти дол­го­ждан­ную гар­мо­нию.

2.  Су­мрак дол­жен за­лить ду­шев­ный пожар че­ло­ве­че­ских чувств. Образ дол­го­ждан­но­го спа­си­тель­но­го су­мра­ка, про­хла­дой за­ли­ва­ю­ще­го душу, вы­не­сен в на­ча­ло вто­рой стро­фы, вы­де­лен по­вто­ром с ин­вер­си­ей («су­мрак тихий, су­мрак сон­ный»), что спо­соб­ству­ет уси­ле­нию ху­до­же­ствен­ной вы­ра­зи­тель­но­сти об­ра­за. Эту же функ­цию вы­пол­ня­ют эпи­те­ты «тихий, тем­ный, бла­го­вон­ный», ор­га­нич­но до­пол­ня­ю­щие друг друга. Оби­лие ху­до­же­ствен­ных опре­де­ле­ний де­ла­ет образ су­мра­ка за­га­доч­ным и уни­каль­ным, на­де­ля­ет его це­ли­тель­ской силой.

Сила ро­ман­ти­че­ских чувств ли­ри­че­ско­го героя под­чер­ки­ва­ет­ся мно­го­чис­лен­ны­ми вос­кли­ца­ни­я­ми: «Чув­ства  — мглой са­мо­заб­ве­нья / Пе­ре­пол­ни через край!.. / Дай вку­сить уни­что­же­нья, / С миром дрем­лю­щим сме­шай!» Гла­го­лы по­ве­ли­тель­но­го на­кло­не­ния («лейся», «все залей и утиши», «пе­ре­пол­ни», «дай», «сме­шай») еще более ре­льеф­но от­те­ня­ет вы­ра­зи­тель­ность вос­кли­ца­тель­ных кон­струк­ций.

Не­по­вто­ри­мая ме­ло­дич­ность стиха до­сти­га­ет­ся за счет ис­поль­зо­ва­ния раз­лич­ных типов со­зву­чий: ас­со­нан­са («звук уснул»), зву­ко­вых удво­е­ний («су­мрак сон­ный»).

Цен­траль­ной темой сти­хо­тво­ре­ния Ф. Тют­че­ва «Тени сизые сме­си­лись» и «Вы­хо­жу один я на до­ро­гу» Лер­мон­то­ва яв­ля­ет­ся тема еди­не­ния че­ло­ве­ка и его бо­же­ствен­но­го ра­зу­ма с миром при­ро­ды. В обоих сти­хо­тво­ре­ни­ях зву­чат ноч­ные раз­ду­мья ли­ри­че­ско­го героя, его не­вы­ра­зи­мая тоска. Един­ствен­ным вы­хо­дом из му­чи­тель­но­го оди­но­че­ства для души че­ло­ве­че­ской ста­но­вит­ся по­пыт­ка слить­ся с окру­жа­ю­щим миром. От­ли­ча­ют­ся сти­хо­тво­ре­ния тем, что у ли­ри­че­ско­го героя Лер­мон­то­ва зву­чит про­тест про­тив «са­мо­заб­ве­нья». Он про­тив смер­ти как един­ствен­но­го спо­со­ба об­ре­те­ния гар­мо­нии души и мира при­ро­ды, он за гар­мо­нию жизни:

Но не тем хо­лод­ным сном мо­ги­лы...

Я б желал на­ве­ки так за­снуть,

Чтоб в груди дре­ма­ли жизни силы,

Чтоб дыша взды­ма­лась тихо грудь…

1.  Поэма М. Ю. Лер­мон­то­ва «Мцыри» от­но­сит­ся к ро­ман­ти­че­ским про­из­ве­де­ни­ям. Герою, по­слуш­ни­ку Мцыри, свой­ствен­ны ис­клю­чи­тель­ные ка­че­ства  — сво­бо­до­лю­бие, гор­дое оди­но­че­ство, не­обык­но­вен­но силь­ное чув­ство любви к ро­ди­не. Не­смот­ря на тра­ги­че­ский финал, Мцыри ду­хов­но не слом­лен, при­бли­же­ние смер­ти не ослаб­ля­ет его духа. Такой исход лишь сви­де­тель­ству­ет о том, что об­сто­я­тель­ства ока­за­лись не­пре­одо­ли­мы­ми, и он на­прас­но спо­рил с судь­бой. И это  — еще один при­знак ро­ман­тиз­ма в поэме: вызов при­род­ным силам и судь­бе, ко­то­рый за­кан­чи­ва­ет­ся ги­бе­лью ро­ман­ти­че­ско­го героя.

2.  Го­го­лев­ский Пе­тер­бург  — это город, по­ра­жа­ю­щий со­ци­аль­ны­ми кон-трас­та­ми. Город тру­же­ни­ков-бед­ня­ков, жертв ни­ще­ты и про­из­во­ла. Такой жерт­вой и яв­ля­ет­ся Ака­кий Ака­ки­е­вич Баш­мач­кин  — герой по­ве­сти «Ши-нель». Го­голь ха­рак­те­ри­зу­ет Баш­мач­ки­на как че­ло­ве­ка бед­но­го, за­уряд­но­го, не­зна­чи­тель­но­го и не­за­мет­но­го. Вос­пи­тан­ный в ат­мо­сфе­ре бес­пре­ко­слов­но­го под­чи­не­ния и ис­пол­не­ния рас­по­ря­же­ний на­чаль­ства, Ака­кий Ака­ки­е­вич не при­вык раз­мыш­лять над со­дер­жа­ни­ем и смыс­лом своей ра­бо­ты. Вот по­че­му, когда ему пред­ла­га­ют за­да­ния, тре­бу­ю­щие про­яв­ле­ния эле­мен­тар­ной со­об­ра­зи­тель­но­сти, он на­чи­на­ет вол­но­вать­ся, пе­ре­жи­вать и, в конце кон­цов, при­хо­дит к вы­во­ду: «Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь».

Ду­хов­ная жизнь Баш­мач­ки­на такая же огра­ни­чен­ная и од­но­сто­рон-няя, как и внеш­няя. Герой не стре­мит­ся к не­ви­дан­ной рос­ко­ши. Ему про­сто хо­лод­но, да и по чину он дол­жен яв­лять­ся в де­пар­та­мент в ши­не­ли. Мечта сшить ши­нель на вате ста­но­вит­ся для героя по­до­би­ем ве­ли­кой и почти не­вы­пол­ни­мой за­да­чи. В его си­сте­ме ми­ро­вых цен­но­стей она имеет такое же зна­че­ние, как стрем­ле­ние ка­ко­го-ни­будь «ве­ли­ко­го че­ло­ве­ка» до­бить­ся ми­ро­во­го гос­под­ства. Для того чтобы по со­ве­ту порт­но­го на­ко­пить день­ги на новую вещь, он эко­но­мит: по ве­че­рам не за­жи­га­ет свечи, не пьет чай. Но зато «он пи­тал­ся ду­хов­но, нося в мыс­лях своих веч­ную идею бу­ду­щей ши­не­ли»,  — пишет Го­голь. На­кап­ли­ва­ние денег на при­об­ре­те­ние новой ши­не­ли ста­но­вит­ся для Ака­кия Ака­ки­е­ви­ча целью всей жизни. Но не дол­жен че­ло­век огра­ни­чи­вать­ся та­ки­ми мел­ки­ми ин­те­ре­са­ми. Не может он жить, удо­вле­тво­ряя толь­ко фи­зио­ло­ги­че­ские свои по­треб­но­сти. В этом и есть суть на­ка­за­ния Баш­мач­ки­на  — он лишен един­ствен­но­го смыс­ла своей жизни, по­то­му и умер.

3.  Страш­ное зло омерт­ве­ния че­ло­ве­че­ских душ, по­гру­жен­ных в тину обы­ва­тель­щи­ны, об­на­жа­ет­ся Че­хо­вым в рас­ска­зах: «Ионыч», «Че­ло­век в фу­тля­ре», «Кры­жов­ник».

Жизнь Бе­ли­ко­ва, героя рас­ска­за «Че­ло­век в фу­тля­ре», про­хо­дит под ло­зун­гом «Как бы чего не про­изо­шло». Бе­ли­ков пря­чет­ся от жизни с по­мо­щью ваты в ушах и тем­ных очков, он со­зда­ет во­круг себя «фу­тляр», но и сам не­за­мет­но пре­вра­ща­ет­ся в «фу­тляр», в ко­то­ром со­хра­ня­ют­ся какие-то вещи, но не душа. Для на­сто­я­щей любви в фу­тля­ре места не на­хо­дит­ся. «Для него были по­нят­ны­ми лишь цир­ку­ля­ры и га­зет­ные ста­тьи, в ко­то­рых за­пре­ща­лось что-ни­будь». Бе­ли­ков бо­ял­ся жизни, но почти весь город опа­сал­ся Бе­ли­ко­ва, ко­то­рый что-то гла­зел: пе­чаль­ная ре­а­лия го­су­дар­ствен­но­го устрой­ства, ко­то­рое дер­жит­ся на до­но­сах. Под вли­я­ни­ем по­доб­ных при­ме­ров все «бо­ят­ся гром­ко раз­го­ва­ри­вать, при­сы­лать пись­ма, чи­тать книги, бо­ят­ся по­мо­гать бед­ным, учить гра­мо­ты...». Целое ти­пич­ное, яв­ле­ние то­гдаш­ней эпохи уга­ды­ва­ет­ся за фи­гу­рой «че­ло­ве­ка в фу­тля­ре».

Но вме­сте с тем рас­сказ Че­хо­ва от­нюдь не взыс­ки­ва­ют гне­ту­ще­го впе-чат­ле­ния. Пи­са­тель предо­сте­ре­га­ет про­тив де­гра­да­ции, но не «об­ре­ка­ет» на нее.

4.  В об­ра­зе Ва­си­лия Тер­ки­на Твар­дов­ский сумел вы­ра­зить глав­ное в рус­ском на­ци­о­наль­ном ха­рак­те­ре, вы­явить его луч­шие черты. Это не про­сто ба­ла­гур и ве­сель­чак, каким он ка­жет­ся с пер­во­го взгля­да. В главе «На при­ва­ле», где он впер­вые рас­ска­зы­ва­ет о себе  — мо­ло­дом бойце, мы узна­ем, что ему уже по­ряд­ком до­ста­лось от войны. Он был три­жды в окру­же­нии: «Был рас­се­ян я ча­стич­но,| А ча­стич­но ис­треб­лен...| Но, од­на­ко, жив вояка». Тер­кин вста­ет перед всеми как бы­ва­лый сол­дат, для ко­то­ро­го жизнь  — это остав­ший­ся от отца дом, милый, об­жи­той и на­хо­дя­щий­ся в опас­но­сти. Он  — ра­бот­ник, хо­зя­ин и за­щит­ник этого дома. В Тер­ки­не чув­ству­ет­ся боль­шая ду­шев­ная сила, стой­кость, уме­ние под­ни­мать­ся после каж­до­го удара.

5.  О со­чи­не­ни­ях на сво­бод­ную тему можно по­смот­реть на от­дель­ной стра­ни­це: пе­рей­ти.

1.1.2. Су­мрак дол­жен за­лить ду­шев­ный пожар че­ло­ве­че­ских чувств. Образ дол­го­ждан­но­го спа­си­тель­но­го су­мра­ка, про­хла­дой за­ли­ва­ю­ще­го душу, вы­не­сен в на­ча­ло вто­рой стро­фы, вы­де­лен по­вто­ром с ин­вер­си­ей («су­мрак тихий, су­мрак сон­ный»), что спо­соб­ству­ет уси­ле­нию ху­до­же­ствен­ной вы­ра­зи­тель­но­сти об­ра­за. Эту же функ­цию вы­пол­ня­ют эпи­те­ты «тихий, тем­ный, бла­го­вон­ный», ор­га­нич­но до­пол­ня­ю­щие друг друга. Оби­лие ху­до­же­ствен­ных опре­де­ле­ний де­ла­ет образ су­мра­ка за­га­доч­ным и уни­каль­ным, на­де­ля­ет его це­ли­тель­ской силой.

Сила ро­ман­ти­че­ских чувств ли­ри­че­ско­го героя под­чер­ки­ва­ет­ся мно­го­чис­лен­ны­ми вос­кли­ца­ни­я­ми: «Чув­ства  — мглой са­мо­заб­ве­нья / Пе­ре­пол­ни через край!.. / Дай вку­сить уни­что­же­нья, / С миром дрем­лю­щим сме­шай!» Гла­го­лы по­ве­ли­тель­но­го на­кло­не­ния («лейся», «все залей и утиши», «пе­ре­пол­ни», «дай», «сме­шай») еще более ре­льеф­но от­те­ня­ет вы­ра­зи­тель­ность вос­кли­ца­тель­ных кон­струк­ций.

Не­по­вто­ри­мая ме­ло­дич­ность стиха до­сти­га­ет­ся за счет ис­поль­зо­ва­ния раз­лич­ных типов со­зву­чий: ас­со­нан­са («звук уснул»), зву­ко­вых удво­е­ний («су­мрак сон­ный»).