Вот па­рад­ный подъ­езд. По тор­же­ствен­ным дням,

Одер­жи­мый хо­лоп­ским не­ду­гом,

Целый город с каким-то ис­пу­гом

Подъ­ез­жа­ет к за­вет­ным две­рям;

За­пи­сав свое имя и зва­нье,

Разъ­ез­жа­ют­ся гости домой,

Так глу­бо­ко до­воль­ны собой,

Что по­ду­ма­ешь – в том их при­зва­нье!

А в обыч­ные дни этот пыш­ный подъ­езд

Оса­жда­ют убо­гие лица:

Про­жек­те­ры, ис­ка­те­ли мест,

И пре­клон­ный ста­рик, и вдо­ви­ца.

От него и к нему то и знай по утрам

Все ку­рье­ры с бу­ма­га­ми ска­чут.

Воз­вра­ща­ясь, иной на­пе­ва­ет «трам-трам»,

А иные про­си­те­ли пла­чут.

Раз я видел, сюда му­жи­ки по­до­шли,

Де­ре­вен­ские рус­ские люди,

По­мо­ли­лись на цер­ковь и стали вдали,

Све­сив русые го­ло­вы к груди;

По­ка­зал­ся швей­цар. «До­пу­сти», – го­во­рят

С вы­ра­же­ньем на­деж­ды и муки.

Он го­стей огля­дел: не­кра­си­вы на взгляд!

За­го­ре­лые лица и руки,

Ар­мя­чиш­ка худой на пле­чах,

По ко­том­ке на спи­нах со­гну­тых,

Крест на шее и кровь на ногах,

В са­мо­дель­ные лапти обу­тых

(Знать, брели-то дол­гонь­ко они

Из каких-ни­будь даль­них гу­бер­ний).

Кто-то крик­нул швей­ца­ру: «Гони!

Наш не любит обо­рван­ной черни!»

И за­хлоп­ну­лась дверь. По­сто­яв,

Раз­вя­за­ли кошли пи­ли­гри­мы,

Но швей­цар не пу­стил, скуд­ной лепты не взяв,

И пошли они, солн­цем па­ли­мы,

По­вто­ряя: «Суди его Бог!»,

Раз­во­дя без­на­деж­но ру­ка­ми,

И, по­ку­да я ви­деть их мог,

С не­по­кры­ты­ми шли го­ло­ва­ми…

А вла­де­лец рос­кош­ных палат

Еще сном был глу­бо­ким объят…

Ты, счи­та­ю­щий жиз­нью за­вид­ною

Упо­е­ние ле­стью бес­стыд­ною,

Во­ло­кит­ство, об­жор­ство, игру,

Про­бу­дись! Есть еще на­сла­жде­ние:

Во­ро­ти их! в тебе их спа­се­ние!

Но счаст­ли­вые глухи к добру…

Н. А. Не­кра­сов, 1868

Чуть ночь пре­вра­тит­ся в рас­свет,

вижу каж­дый день я:

кто в глав,

кто в ком,

кто в полит,

кто в про­свет,

рас­хо­дит­ся народ в учре­жде­нья.

Об­да­ют до­ждем дела бу­маж­ные,

чуть вой­дешь в зда­ние:

ото­брав с пол­сот­ни –

самые важ­ные! –

слу­жа­щие рас­хо­дят­ся на за­се­да­ния.

За­явишь­ся:

«Не могут ли ауди­ен­цию дать?

Хожу со вре­ме­ни она». –

«То­ва­рищ Иван Ваныч ушли за­се­дать –

объ­еди­не­ние Тео и Гу­ко­на».

Ис­ко­ле­сишь сто лест­ниц.

Свет не мил.

Опять:

«Через час ве­ле­ли прий­ти вам.

За­се­да­ют:

по­куп­ка склян­ки чер­нил

Губ­ко­опе­ра­ти­вом».

Через час:

ни сек­ре­та­ря,

ни сек­ре­тар­ши нет –

голо!

Все до 22-х лет

на за­се­да­нии ком­со­мо­ла.

Снова взби­ра­юсь, глядя на ночь,

на верх­ний этаж се­ми­этаж­но­го дома.

«При­шел то­ва­рищ Иван Ваныч?! –

«На за­се­да­нии

А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».

Взъярен­ный,

на за­се­да­ние

вры­ва­юсь ла­ви­ной,

дикие про­кля­тья до­ро­гой из­ры­гая.

И вижу:

сидят людей по­ло­ви­ны.

О дья­воль­щи­на!

Где же по­ло­ви­на дру­гая?

«За­ре­за­ли!

Убили!»

Ме­чусь, оря.

От страш­ной кар­ти­ны свих­нул­ся разум.

И слышу

спо­кой­ней­ший го­ло­сок сек­ре­та­ря:

«Оне на двух за­се­да­ни­ях сразу.

В день

за­се­да­ний на два­дцать

надо по­спеть нам.

По­не­во­ле при­хо­дит­ся раз­дво­ять­ся.

До пояса здесь,

а осталь­ное

там».

С вол­не­ни­ем не уснешь.

Утро ран­нее.

Меч­той встре­чаю рас­свет ран­ний:

«О, хотя бы

еще

одно за­се­да­ние

от­но­си­тель­но ис­ко­ре­не­ния всех за­се­да­ний!»

В. В. Ма­я­ков­ский, 1922