Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1.1.1–1.1.2.

Анна Ан­дре­ев­на. Так вы и пи­ше­те? Как это долж­но быть при­ят­но со­чи­ни­те­лю! Вы, верно, и в жур­на­лы по­ме­ща­е­те?

Хле­ста­ков. Да, и в жур­на­лы по­ме­щаю. Моих, впро­чем, много есть со­чи­не­ний: «Же­нить­ба Фи­га­ро», «Ро­берт-Дья­вол», «Норма». Уж и на­зва­ний даже не помню. И все слу­ча­ем: я не хотел пи­сать, но те­ат­раль­ная ди­рек­ция го­во­рит: «По­жа­луй­ста, бра­тец, на­пи­ши что-ни­будь». Думаю себе: «По­жа­луй, из­воль бра­тец!» И тут же в один вечер, ка­жет­ся, все на­пи­сал, всех изу­мил. У меня лег­кость не­обык­но­вен­ная в мыс­лях. Все это, что было под име­нем ба­ро­на Брам­бе­уса, «Фре­гат На­деж­ды» и «Мос­ков­ский те­ле­граф»... все это я на­пи­сал.

Анна Ан­дре­ев­на. Ска­жи­те, так это вы были Брам­бе­ус?

Хле­ста­ков. Как же, я им всем по­прав­ляю ста­тьи. Мне Смир­дин дает за это сорок тысяч.

Анна Ан­дре­ев­на. Так, верно, и «Юрий Ми­ло­слав­ский» ваше со­чи­не­ние?

Хле­ста­ков. Да, это мое со­чи­не­ние.

Марья Ан­то­нов­на. Ах, ма­мень­ка, там на­пи­са­но, что это гос­по­ди­на За­гос­ки­на со­чи­не­ние.

Анна Ан­дре­ев­на. Ну вот: я и знала, что даже здесь бу­дешь спо­рить.

Хле­ста­ков. Ах да, это прав­да, это точно За­гос­ки­на; а вот есть дру­гой «Юрий Ми­ло­слав­ский», так тот уж мой.

Анна Ан­дре­ев­на. Ну, это, верно, я ваш чи­та­ла. Как хо­ро­шо на­пи­са­но!

Хле­ста­ков. Я, при­зна­юсь, ли­те­ра­ту­рой су­ще­ствую. У меня дом пер­вый в Пе­тер­бур­ге. Так уж и из­ве­стен: дом Ивана Алек­сан­дро­ви­ча. (Об­ра­ща­ясь ко всем.) Сде­лай­те ми­лость, гос­по­да, если бу­де­те в Пе­тер­бур­ге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.

Анна Ан­дре­ев­на. Я думаю, с каким там вку­сом и ве­ли­ко­ле­пи­ем дают балы!

Хле­ста­ков. Про­сто не го­во­ри­те. На столе, на­при­мер, арбуз – в семь­сот руб­лей арбуз. Суп в ка­стрюль­ке прямо на па­ро­хо­де при­е­хал из Па­ри­жа; от­кро­ют крыш­ку – пар, ко­то­ро­му по­доб­но­го нель­зя отыс­кать в при­ро­де. Я вся­кий день на балах. Там у нас и вист свой со­ста­вил­ся: ми­нистр ино­стран­ных дел, фран­цуз­ский по­слан­ник, ан­глий­ский, не­мец­кий по­слан­ник

и я. И уж так умо­ришь­ся, играя, что про­сто ни на что не по­хо­же. Как взбе­жишь по лест­ни­це к себе на чет­вер­тый этаж – ска­жешь толь­ко ку­хар­ке: «На, Мавруш­ка, ши­нель...» Что ж я вру – я и по­за­был, что живу в бель­эта­же. У меня одна лест­ни­ца стóит... А лю­бо­пыт­но взгля­нуть ко мне в пе­ред­нюю, когда я еще не проснул­ся: графы и кня­зья тол­кут­ся и жуж­жат там, как шмели, толь­ко и слыш­но: ж... ж... ж... Иной раз и ми­нистр...

Го­род­ни­чий и про­чие с ро­бо­стью вста­ют со своих сту­льев.

Мне даже на па­ке­тах пишут: «Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство». Один раз я даже управ­лял де­пар­та­мен­том. И стран­но: ди­рек­тор уехал, – куда уехал, не­из­вест­но. Ну, на­ту­раль­но, пошли толки: как, что, кому за­нять место?

Мно­гие из ге­не­ра­лов на­хо­ди­лись охот­ни­ки и бра­лись, но по­дой­дут, бы­ва­ло, – нет, муд­ре­но. Ка­жет­ся, и легко на вид, а рас­смот­ришь – про­сто черт возь­ми! После видят, не­че­го де­лать, – ко мне. И в ту же ми­ну­ту по ули­цам ку­рье­ры, ку­рье­ры, ку­рье­ры... мо­же­те пред­ста­вить себе, трид­цать пять тысяч одних ку­рье­ров! Ка­ко­во по­ло­же­ние? – я спра­ши­ваю. «Иван Алек­сан­дро­вич, сту­пай­те де­пар­та­мен­том управ­лять!» Я, при­зна­юсь, не­мно­го сму­тил­ся, вышел в ха­ла­те: хотел от­ка­зать­ся, но думаю: дой­дет до го­су­да­ря, ну да и по­служ­ной спи­сок тоже... «Из­воль­те, гос­по­да, я при­ни­маю долж­ность, я при­ни­маю, го­во­рю, так и быть, го­во­рю, я при­ни­маю, толь­ко уж у меня: ни, ни, ни!.. Уж у меня ухо вост­ро! уж я...» И точно: бы­ва­ло, как про­хо­жу через де­пар­та­мент, – про­сто зем­ле­тря­се­нье, все дро­жит и тря­сет­ся как лист.

Го­род­ни­чий и про­чие тря­сут­ся от стра­ха. Хле­ста­ков го­ря­чит­ся еще силь­нее.

О! я шу­тить не люблю. Я им всем задал остраст­ку. Меня сам го­су­дар­ствен­ный совет бо­ит­ся. Да что в самом деле? Я такой! я не по­смот­рю ни на кого... я го­во­рю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дво­рец вся­кий день езжу. Меня зав­тра же про­из­ве­дут сей­час в фельд­марш...

(По­скаль­зы­ва­ет­ся и чуть-чуть не шле­па­ет­ся на пол, но с по­чте­ни­ем под­дер­жи­ва­ет­ся чи­нов­ни­ка­ми.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.1.—1.2.2.

* * *

Тени сизые сме­си­лись,

Цвет по­блек­нул, звук уснул –

Жизнь, дви­же­нье раз­ре­ши­лись

В су­мрак зыб­кий, в даль­ний гул.

Мо­тыль­ка полет не­зри­мый

Слы­шен в воз­ду­хе ноч­ном...

Час тоски не­вы­ра­зи­мой!..

Все во мне, и я во всем...

Су­мрак тихий, су­мрак сон­ный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, том­ный, бла­го­вон­ный,

Все залей и утиши.

Чув­ства – мглой са­мо­заб­ве­нья

Пе­ре­пол­ни через край!..

Дай вку­сить уни­что­же­нья,

С миром дрем­лю­щим сме­шай!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1.1.1–1.1.2.

Анна Ан­дре­ев­на. Так вы и пи­ше­те? Как это долж­но быть при­ят­но со­чи­ни­те­лю! Вы, верно, и в жур­на­лы по­ме­ща­е­те?

Хле­ста­ков. Да, и в жур­на­лы по­ме­щаю. Моих, впро­чем, много есть со­чи­не­ний: «Же­нить­ба Фи­га­ро», «Ро­берт-Дья­вол», «Норма». Уж и на­зва­ний даже не помню. И все слу­ча­ем: я не хотел пи­сать, но те­ат­раль­ная ди­рек­ция го­во­рит: «По­жа­луй­ста, бра­тец, на­пи­ши что-ни­будь». Думаю себе: «По­жа­луй, из­воль бра­тец!» И тут же в один вечер, ка­жет­ся, все на­пи­сал, всех изу­мил. У меня лег­кость не­обык­но­вен­ная в мыс­лях. Все это, что было под име­нем ба­ро­на Брам­бе­уса, «Фре­гат На­деж­ды» и «Мос­ков­ский те­ле­граф»... все это я на­пи­сал.

Анна Ан­дре­ев­на. Ска­жи­те, так это вы были Брам­бе­ус?

Хле­ста­ков. Как же, я им всем по­прав­ляю ста­тьи. Мне Смир­дин дает за это сорок тысяч.

Анна Ан­дре­ев­на. Так, верно, и «Юрий Ми­ло­слав­ский» ваше со­чи­не­ние?

Хле­ста­ков. Да, это мое со­чи­не­ние.

Марья Ан­то­нов­на. Ах, ма­мень­ка, там на­пи­са­но, что это гос­по­ди­на За­гос­ки­на со­чи­не­ние.

Анна Ан­дре­ев­на. Ну вот: я и знала, что даже здесь бу­дешь спо­рить.

Хле­ста­ков. Ах да, это прав­да, это точно За­гос­ки­на; а вот есть дру­гой «Юрий Ми­ло­слав­ский», так тот уж мой.

Анна Ан­дре­ев­на. Ну, это, верно, я ваш чи­та­ла. Как хо­ро­шо на­пи­са­но!

Хле­ста­ков. Я, при­зна­юсь, ли­те­ра­ту­рой су­ще­ствую. У меня дом пер­вый в Пе­тер­бур­ге. Так уж и из­ве­стен: дом Ивана Алек­сан­дро­ви­ча. (Об­ра­ща­ясь ко всем.) Сде­лай­те ми­лость, гос­по­да, если бу­де­те в Пе­тер­бур­ге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.

Анна Ан­дре­ев­на. Я думаю, с каким там вку­сом и ве­ли­ко­ле­пи­ем дают балы!

Хле­ста­ков. Про­сто не го­во­ри­те. На столе, на­при­мер, арбуз – в семь­сот руб­лей арбуз. Суп в ка­стрюль­ке прямо на па­ро­хо­де при­е­хал из Па­ри­жа; от­кро­ют крыш­ку – пар, ко­то­ро­му по­доб­но­го нель­зя отыс­кать в при­ро­де. Я вся­кий день на балах. Там у нас и вист свой со­ста­вил­ся: ми­нистр ино­стран­ных дел, фран­цуз­ский по­слан­ник, ан­глий­ский, не­мец­кий по­слан­ник

и я. И уж так умо­ришь­ся, играя, что про­сто ни на что не по­хо­же. Как взбе­жишь по лест­ни­це к себе на чет­вер­тый этаж – ска­жешь толь­ко ку­хар­ке: «На, Мавруш­ка, ши­нель...» Что ж я вру – я и по­за­был, что живу в бель­эта­же. У меня одна лест­ни­ца стóит... А лю­бо­пыт­но взгля­нуть ко мне в пе­ред­нюю, когда я еще не проснул­ся: графы и кня­зья тол­кут­ся и жуж­жат там, как шмели, толь­ко и слыш­но: ж... ж... ж... Иной раз и ми­нистр...

Го­род­ни­чий и про­чие с ро­бо­стью вста­ют со своих сту­льев.

Мне даже на па­ке­тах пишут: «Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство». Один раз я даже управ­лял де­пар­та­мен­том. И стран­но: ди­рек­тор уехал, – куда уехал, не­из­вест­но. Ну, на­ту­раль­но, пошли толки: как, что, кому за­нять место?

Мно­гие из ге­не­ра­лов на­хо­ди­лись охот­ни­ки и бра­лись, но по­дой­дут, бы­ва­ло, – нет, муд­ре­но. Ка­жет­ся, и легко на вид, а рас­смот­ришь – про­сто черт возь­ми! После видят, не­че­го де­лать, – ко мне. И в ту же ми­ну­ту по ули­цам ку­рье­ры, ку­рье­ры, ку­рье­ры... мо­же­те пред­ста­вить себе, трид­цать пять тысяч одних ку­рье­ров! Ка­ко­во по­ло­же­ние? – я спра­ши­ваю. «Иван Алек­сан­дро­вич, сту­пай­те де­пар­та­мен­том управ­лять!» Я, при­зна­юсь, не­мно­го сму­тил­ся, вышел в ха­ла­те: хотел от­ка­зать­ся, но думаю: дой­дет до го­су­да­ря, ну да и по­служ­ной спи­сок тоже... «Из­воль­те, гос­по­да, я при­ни­маю долж­ность, я при­ни­маю, го­во­рю, так и быть, го­во­рю, я при­ни­маю, толь­ко уж у меня: ни, ни, ни!.. Уж у меня ухо вост­ро! уж я...» И точно: бы­ва­ло, как про­хо­жу через де­пар­та­мент, – про­сто зем­ле­тря­се­нье, все дро­жит и тря­сет­ся как лист.

Го­род­ни­чий и про­чие тря­сут­ся от стра­ха. Хле­ста­ков го­ря­чит­ся еще силь­нее.

О! я шу­тить не люблю. Я им всем задал остраст­ку. Меня сам го­су­дар­ствен­ный совет бо­ит­ся. Да что в самом деле? Я такой! я не по­смот­рю ни на кого... я го­во­рю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дво­рец вся­кий день езжу. Меня зав­тра же про­из­ве­дут сей­час в фельд­марш...

(По­скаль­зы­ва­ет­ся и чуть-чуть не шле­па­ет­ся на пол, но с по­чте­ни­ем под­дер­жи­ва­ет­ся чи­нов­ни­ка­ми.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.1.—1.2.2.

* * *

Тени сизые сме­си­лись,

Цвет по­блек­нул, звук уснул –

Жизнь, дви­же­нье раз­ре­ши­лись

В су­мрак зыб­кий, в даль­ний гул.

Мо­тыль­ка полет не­зри­мый

Слы­шен в воз­ду­хе ноч­ном...

Час тоски не­вы­ра­зи­мой!..

Все во мне, и я во всем...

Су­мрак тихий, су­мрак сон­ный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, том­ный, бла­го­вон­ный,

Все залей и утиши.

Чув­ства – мглой са­мо­заб­ве­нья

Пе­ре­пол­ни через край!..

Дай вку­сить уни­что­же­нья,

С миром дрем­лю­щим сме­шай!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Ре­пе­ти­лов

Зови меня ван­да­лом:

Я это имя за­слу­жил.

Лю­дь­ми пу­сты­ми до­ро­жил!

Сам бре­дил целый век обе­дом или балом!

Об детях за­бы­вал! об­ма­ны­вал жену!

Играл! про­иг­ры­вал! в опеку взят ука­зом!

Тан­цов­щи­цу дер­жал! и не одну:

Трех разом!

Пил мерт­вую! не спал ночей по де­вя­ти!

Все от­вер­гал: за­ко­ны! со­весть! веру!

Чац­кий

По­слу­шай! ври, да знай же меру;

Есть от чего в от­ча­я­нье при­дти.

Ре­пе­ти­лов

По­здравь меня, те­перь с лю­дь­ми я зна­юсь

С ум­ней­ши­ми!! – всю ночь не рыщу на­про­лет.

Чац­кий

Вот нынче, на­при­мер?

Ре­пе­ти­лов

Что ночь одна, – не в счет,

Зато спро­си, где был?

Чац­кий

И сам я до­га­да­юсь.

Чай, в клубе?

Ре­пе­ти­лов

В Ан­глий­ском. Чтоб ис­по­ведь на­чать:

Из шум­но­го я за­се­да­нья.

По­жа­ло-ста молчи, я слово дал мол­чать;

У нас есть об­ще­ство, и тай­ные со­бра­нья

По чет­вер­гам. Сек­рет­ней­ший союз...

Чац­кий

Ах! я, бра­тец, боюсь.

Как? в клубе?

Ре­пе­ти­лов

Имен­но.

Чац­кий

Вот меры чрез­вы­чай­ны,

Чтоб вза­шеи про­гнать и вас, и ваши тайны.

Ре­пе­ти­лов

На­прас­но страх тебя берет,

Вслух, гром­ко го­во­рим, никто не раз­бе­рет.

Я сам, как схва­тят­ся о ка­ме­рах, при­сяж­ных,

О Бей­ро­не, ну о ма­те­рьях важ­ных,

Ча­стень­ко слу­шаю, не раз­жи­мая губ;

Мне не под силу, брат, и чув­ствую, что глуп.

Ax! Alexandre! у нас тебя не­до­ста­ва­ло;

По­слу­шай, ми­лень­кий, по­тешь меня хоть мало;

По­едем-ка сей­час; мы, благо, на ходу;

С ка­ки­ми я тебя сведу

Лю­дь­ми!.. Уж на меня ни­сколь­ко не по­хо­жи!

Что за люди, mon cher! Сок умной мо­ло­де­жи!

***

Анна Ан­дре­ев­на. Так вы и пи­ше­те? Как это долж­но быть при­ят­но со­чи­ни­те­лю! Вы, верно, и в жур­на­лы по­ме­ща­е­те?

Хле­ста­ков. Да, и в жур­на­лы по­ме­щаю. Моих, впро­чем, много есть со­чи­не­ний: «Же­нить­ба Фи­га­ро», «Ро­берт-Дья­вол», «Норма». Уж и на­зва­ний даже не помню. И все слу­ча­ем: я не хотел пи­сать, но те­ат­раль­ная ди­рек­ция го­во­рит: «По­жа­луй­ста, бра­тец, на­пи­ши что-ни­будь». Думаю себе: «По­жа­луй, из­воль бра­тец!» И тут же в один вечер, ка­жет­ся, все на­пи­сал, всех изу­мил. У меня лег­кость не­обык­но­вен­ная в мыс­лях. Все это, что было под име­нем ба­ро­на Брам­бе­уса, «Фре­гат На­деж­ды» и «Мос­ков­ский те­ле­граф»... все это я на­пи­сал.

Анна Ан­дре­ев­на. Ска­жи­те, так это вы были Брам­бе­ус?

Хле­ста­ков. Как же, я им всем по­прав­ляю ста­тьи. Мне Смир­дин дает за это сорок тысяч.

Анна Ан­дре­ев­на. Так, верно, и «Юрий Ми­ло­слав­ский» ваше со­чи­не­ние?

Хле­ста­ков. Да, это мое со­чи­не­ние.

Марья Ан­то­нов­на. Ах, ма­мень­ка, там на­пи­са­но, что это гос­по­ди­на За­гос­ки­на со­чи­не­ние.

Анна Ан­дре­ев­на. Ну вот: я и знала, что даже здесь бу­дешь спо­рить.

Хле­ста­ков. Ах да, это прав­да, это точно За­гос­ки­на; а вот есть дру­гой «Юрий Ми­ло­слав­ский», так тот уж мой.

Анна Ан­дре­ев­на. Ну, это, верно, я ваш чи­та­ла. Как хо­ро­шо на­пи­са­но!

Хле­ста­ков. Я, при­зна­юсь, ли­те­ра­ту­рой су­ще­ствую. У меня дом пер­вый в Пе­тер­бур­ге. Так уж и из­ве­стен: дом Ивана Алек­сан­дро­ви­ча. (Об­ра­ща­ясь ко всем.) Сде­лай­те ми­лость, гос­по­да, если бу­де­те в Пе­тер­бур­ге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.

Анна Ан­дре­ев­на. Я думаю, с каким там вку­сом и ве­ли­ко­ле­пи­ем дают балы!

Хле­ста­ков. Про­сто не го­во­ри­те. На столе, на­при­мер, арбуз – в семь­сот руб­лей арбуз. Суп в ка­стрюль­ке прямо на па­ро­хо­де при­е­хал из Па­ри­жа; от­кро­ют крыш­ку – пар, ко­то­ро­му по­доб­но­го нель­зя отыс­кать в при­ро­де. Я вся­кий день на балах. Там у нас и вист свой со­ста­вил­ся: ми­нистр ино­стран­ных дел, фран­цуз­ский по­слан­ник, ан­глий­ский, не­мец­кий по­слан­ник

и я. И уж так умо­ришь­ся, играя, что про­сто ни на что не по­хо­же. Как взбе­жишь по лест­ни­це к себе на чет­вер­тый этаж – ска­жешь толь­ко ку­хар­ке: «На, Мавруш­ка, ши­нель...» Что ж я вру – я и по­за­был, что живу в бель­эта­же. У меня одна лест­ни­ца стóит... А лю­бо­пыт­но взгля­нуть ко мне в пе­ред­нюю, когда я еще не проснул­ся: графы и кня­зья тол­кут­ся и жуж­жат там, как шмели, толь­ко и слыш­но: ж... ж... ж... Иной раз и ми­нистр...

Го­род­ни­чий и про­чие с ро­бо­стью вста­ют со своих сту­льев.

Мне даже на па­ке­тах пишут: «Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство». Один раз я даже управ­лял де­пар­та­мен­том. И стран­но: ди­рек­тор уехал, – куда уехал, не­из­вест­но. Ну, на­ту­раль­но, пошли толки: как, что, кому за­нять место?

Мно­гие из ге­не­ра­лов на­хо­ди­лись охот­ни­ки и бра­лись, но по­дой­дут, бы­ва­ло, – нет, муд­ре­но. Ка­жет­ся, и легко на вид, а рас­смот­ришь – про­сто черт возь­ми! После видят, не­че­го де­лать, – ко мне. И в ту же ми­ну­ту по ули­цам ку­рье­ры, ку­рье­ры, ку­рье­ры... мо­же­те пред­ста­вить себе, трид­цать пять тысяч одних ку­рье­ров! Ка­ко­во по­ло­же­ние? – я спра­ши­ваю. «Иван Алек­сан­дро­вич, сту­пай­те де­пар­та­мен­том управ­лять!» Я, при­зна­юсь, не­мно­го сму­тил­ся, вышел в ха­ла­те: хотел от­ка­зать­ся, но думаю: дой­дет до го­су­да­ря, ну да и по­служ­ной спи­сок тоже... «Из­воль­те, гос­по­да, я при­ни­маю долж­ность, я при­ни­маю, го­во­рю, так и быть, го­во­рю, я при­ни­маю, толь­ко уж у меня: ни, ни, ни!.. Уж у меня ухо вост­ро! уж я...» И точно: бы­ва­ло, как про­хо­жу через де­пар­та­мент, – про­сто зем­ле­тря­се­нье, все дро­жит и тря­сет­ся как лист.

Го­род­ни­чий и про­чие тря­сут­ся от стра­ха. Хле­ста­ков го­ря­чит­ся еще силь­нее.

О! я шу­тить не люблю. Я им всем задал остраст­ку. Меня сам го­су­дар­ствен­ный совет бо­ит­ся. Да что в самом деле? Я такой! я не по­смот­рю ни на кого... я го­во­рю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дво­рец вся­кий день езжу. Меня зав­тра же про­из­ве­дут сей­час в фельд­марш...

(По­скаль­зы­ва­ет­ся и чуть-чуть не шле­па­ет­ся на пол, но с по­чте­ни­ем под­дер­жи­ва­ет­ся чи­нов­ни­ка­ми.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

* * *

Тени сизые сме­си­лись,

Цвет по­блек­нул, звук уснул –

Жизнь, дви­же­нье раз­ре­ши­лись

В су­мрак зыб­кий, в даль­ний гул.

Мо­тыль­ка полет не­зри­мый

Слы­шен в воз­ду­хе ноч­ном...

Час тоски не­вы­ра­зи­мой!..

Все во мне, и я во всем...

Су­мрак тихий, су­мрак сон­ный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, том­ный, бла­го­вон­ный,

Все залей и утиши.

Чув­ства – мглой са­мо­заб­ве­нья

Пе­ре­пол­ни через край!..

Дай вку­сить уни­что­же­нья,

С миром дрем­лю­щим сме­шай!

***

1

Вы­хо­жу один я на до­ро­гу;

Сквозь туман крем­ни­стый путь бле­стит;

Ночь тиха. Пу­сты­ня внем­лет Богу,

И звез­да с звез­дою го­во­рит.

2 В не­бе­сах тор­же­ствен­но и чудно!

Спит земля в си­я­нье го­лу­бом...

Что же мне так боль­но и так труд­но?

Жду ль чего? жалею ли о чем?

3 Уж не жду от жизни ни­че­го я,

И не жаль мне про­шло­го ни­чуть;

Я ищу сво­бо­ды и покоя!

Я б хотел за­быть­ся и за­снуть!

4 Но не тем хо­лод­ным сном мо­ги­лы...

Я б желал на­ве­ки так за­снуть,

Чтоб в груди дре­ма­ли жизни силы,

Чтоб, дыша, взды­ма­лась тихо грудь;

5

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про лю­бовь мне слад­кий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зе­ле­нея,

Тем­ный дуб скло­нял­ся и шумел.