«Ты слу­шать ис­по­ведь мою

Сюда при­шел, бла­го­да­рю.

Все лучше перед кем-ни­будь

Сло­ва­ми об­лег­чить мне грудь,

Но людям я не делал зла,

И по­то­му мои дела

Не­мно­го поль­зы вам узнать,  —

А душу можно ль рас­ска­зать?

Я мало жил, и жил в плену.

Таких две жизни за одну,

Но толь­ко пол­ную тре­вог,

Я про­ме­нял бы, если б мог.

Я знал одной лишь думы власть,

Одну  — но пла­мен­ную страсть;

Она, как червь, во мне жила,

Из­грыз­ла душу и со­жгла.

Она мечты мои звала

От келий душ­ных и мо­литв

В тот чуд­ный мир тре­вог и битв,

Где в тучах пря­чут­ся скалы,

Где люди воль­ны, как орлы.

Я эту страсть во тьме ноч­ной

Вскор­мил сле­за­ми и тос­кой;

Ее пред небом и зем­лей

Я ныне гром­ко при­знаю

И о про­ще­нье не молю.

Ста­рик! я слы­шал много раз,

Что ты меня от смер­ти спас  —

Зачем?.. Угрюм и оди­нок,

Гро­зой ото­рван­ный ли­сток,

Я вырос в су­мрач­ных сте­нах

Душой  — дитя, судь­бой  — монах.

Я ни­ко­му не мог ска­зать

Свя­щен­ных слов «отец» и «мать».

Ко­неч­но, ты хотел, ста­рик,

Чтоб я в оби­те­ли отвык

От этих сла­дост­ных имен,  —

На­прас­но: звук их был рож­ден

Со мной. И видел у дру­гих

От­чиз­ну, дом, дру­зей, род­ных,

А у себя не на­хо­дил

Не толь­ко милых душ  — могил!

Тогда, пу­стых не тратя слез,

В душе я клят­ву про­из­нес:

Хотя на миг когда-ни­будь

Мою пы­ла­ю­щую грудь

При­жать с тос­кой к груди дру­гой,

Хоть не­зна­ко­мой, но род­ной.

Увы! те­перь меч­та­нья те

По­гиб­ли в пол­ной кра­со­те,

И я, как жил, в земле чужой

Умру рабом и си­ро­той.

Меня мо­ги­ла не стра­шит:

Там, го­во­рят, стра­да­нье спит

В хо­лод­ной веч­ной ти­ши­не;

Но с жиз­нью жаль рас­стать­ся мне.

Я молод, молод... Знал ли ты

Раз­гуль­ной юно­сти мечты?

Или не знал, или забыл,

Как не­на­ви­дел и любил;

Как серд­це би­ло­ся живей

При виде солн­ца и полей

С вы­со­кой башни уг­ло­вой,

Где воз­дух свеж и где порой

В глу­бо­кой сква­жи­не стены,

Дитя не­ве­до­мой стра­ны,

При­жав­шись, го­лубь мо­ло­дой

Сидит, ис­пу­ган­ный гро­зой?

Пус­кай те­перь пре­крас­ный свет

Тебе по­стыл: ты слаб, ты сед,

И от же­ла­ний ты отвык.

Что за нужда? Ты жил, ста­рик!

Тебе есть в мире что за­быть,

Ты жил,  — я также мог бы жить!

Ты хо­чешь знать, что видел я

На воле? — Пыш­ные поля,

Холмы, по­кры­тые вен­цом

Дерев, раз­рос­ших­ся кру­гом,

Шу­мя­щих све­жею тол­пой,

Как бра­тья в пляс­ке кру­го­вой.

Я видел груды тем­ных скал,

Когда поток их раз­де­лял,

И думы их я уга­дал:

Мне было свыше то дано!

Про­стер­ты в воз­ду­хе давно

Объ­я­тья ка­мен­ные их

И жаж­дут встре­чи каж­дый миг;

Но дни бегут, бегут года —

Им не сой­тить­ся ни­ко­гда!

Я видел гор­ные хреб­ты,

При­чуд­ли­вые, как мечты,

Когда в час утрен­ней зари

Ку­ри­ли­ся, как ал­та­ри,

Их выси в небе го­лу­бом,

И об­лач­ко за об­лач­ком,

По­ки­нув тай­ный свой ноч­лег,

К во­сто­ку на­прав­ля­ло бег —

Как будто белый ка­ра­ван

За­лет­ных птиц из даль­них стран!

Вдали я видел сквозь туман,

В сне­гах, го­ря­щих, как алмаз,

Седой не­зыб­ле­мый Кав­каз;

И было серд­цу моему

Легко, не знаю по­че­му.

Мне тай­ный голос го­во­рил,

Что не­ко­гда и я там жил,

И стало в па­мя­ти моей

Про­шед­шее ясней, ясней...

Вот ветры, внуки Стри­бо­га, веют с моря стре­ла­ми

на храб­рые полки Игоря.

Земля гудит,

реки мутно текут,

пыль поля при­кры­ва­ет,

стяги го­во­рят:

по­лов­цы идут от Дона

и от моря

и со всех сто­рон рус­ские полки об­сту­пи­ли.

Дети бе­со­вы кли­ком поля пе­ре­го­ро­ди­ли,

а храб­рые ру­си­чи пе­ре­го­ро­ди­ли черв­ле­ны­ми щи­та­ми.

Ярый тур Все­во­лод!

Бьешь­ся ты впе­ре­ди,

пры­щешь на во­и­нов стре­ла­ми,

гре­мишь о шлемы ме­ча­ми бу­лат­ны­ми.

Куда, тур, по­ска­чешь,

своим зо­ло­тым шле­мом по­све­чи­вая, —

там лежат по­га­ные го­ло­вы по­ло­вец­кие.

Рас­щеп­ле­ны шлемы авар­ские тво­и­ми саб­ля­ми ка­ле­ны­ми,

ярый тур Все­во­лод!

Ду­хов­ной жаж­дою томим,

В пу­сты­не мрач­ной я вла­чил­ся, —

И ше­сти­кры­лый се­ра­фим

На пе­ре­пу­тье мне явил­ся.

Пер­ста­ми лег­ки­ми как сон

Моих зениц кос­нул­ся он.

От­верз­лись вещие зе­ни­цы,

Как у ис­пу­ган­ной ор­ли­цы.

Моих ушей кос­нул­ся он, —

И их на­пол­нил шум и звон:

И внял я неба со­дро­га­нье,

И гор­ний ан­ге­лов полет,

И гад мор­ских под­вод­ный ход,

И доль­ней лозы про­зя­ба­нье.

И он к устам моим при­ник,

И вы­рвал греш­ный мой язык,

И празд­но­слов­ный и лу­ка­вый,

И жало муд­рыя змеи

В уста за­мер­шие мои

Вло­жил дес­ни­цею кро­ва­вой.

И он мне грудь рас­сек мечом,

И серд­це тре­пет­ное вынул,

И угль, пы­ла­ю­щий огнем,

Во грудь от­вер­стую во дви­нул.

Как труп в пу­сты­не я лежал,

И Бога глас ко мне воз­звал:

«Вос­стань, про­рок, и виждь, и внем­ли,

Ис­пол­нись волею моей,

И, об­хо­дя моря и земли,

Гла­го­лом жги серд­ца людей».

Ду­хов­ной жаж­дою томим,

В пу­сты­не мрач­ной я вла­чил­ся,  —

И ше­сти­кры­лый се­ра­фим

На пе­ре­пу­тье мне явил­ся.

Пер­ста­ми лег­ки­ми как сон

Моих зениц кос­нул­ся он.

От­верз­лись вещие зе­ни­цы,

Как у ис­пу­ган­ной ор­ли­цы.

Моих ушей кос­нул­ся он,  —

И их на­пол­нил шум и звон:

И внял я неба со­дро­га­нье,

И гор­ний ан­ге­лов полет,

И гад мор­ских под­вод­ный ход,

И доль­ней лозы про­зя­ба­нье.

И он к устам моим при­ник,

И вы­рвал греш­ный мой язык,

И празд­но­слов­ный и лу­ка­вый,

И жало муд­рыя змеи

В уста за­мер­шие мои

Вло­жил дес­ни­цею кро­ва­вой.

И он мне грудь рас­сек мечом,

И серд­це тре­пет­ное вынул,

И угль, пы­ла­ю­щий огнем,

Во грудь от­вер­стую во дви­нул.

Как труп в пу­сты­не я лежал,

И Бога глас ко мне воз­звал:

«Вос­стань, про­рок, и виждь, и внем­ли,

Ис­пол­нись волею моей,

И, об­хо­дя моря и земли,

Гла­го­лом жги серд­ца людей».

А. С. Пуш­кин, 1826

С тех пор как веч­ный судия

Мне дал все­ве­де­нье про­ро­ка,

В очах людей читаю я

Стра­ни­цы злобы и по­ро­ка.

Про­воз­гла­шать я стал любви

И прав­ды чи­стые уче­нья:

В меня все ближ­ние мои

Бро­са­ли бе­ше­но ка­ме­нья.

По­сы­пал пеп­лом я главу,

Из го­ро­дов бежал я нищий,

И вот в пу­сты­не я живу,

Как птицы, даром бо­жьей пищи;

Завет пред­веч­но­го храня,

Мне тварь по­кор­на там зем­ная;

И звез­ды слу­ша­ют меня,

Лу­ча­ми ра­дост­но играя.

Когда же через шум­ный град

Я про­би­ра­юсь то­роп­ли­во,

То стар­цы детям го­во­рят

С улыб­кою са­мо­лю­би­вой:

«Смот­ри­те: вот при­мер для вас!

Он горд был, не ужил­ся с нами:

Глу­пец, хотел уве­рить нас,

Что бог гла­сит его уста­ми!

Смот­ри­те ж, дети, на него:

Как он угрюм, и худ, и бле­ден!

Смот­ри­те, как он наг и беден,

Как пре­зи­ра­ют все его!»

М. Ю. Лер­мон­тов, 1841