Ком­мен­та­рий к со­чи­не­ни­ям

1.  Ка­ко­во ав­тор­ское от­но­ше­ние к князю Игорю? (По «Слову о полку Иго­ре­ве»)

Ос­нов­ная мысль «Слова...»  — мысль о еди­не­нии рус­ской земли. Автор об­ра­ща­ет­ся к по­хо­ду Игоря для того, чтобы страст­но, до­ка­за­тель­но за­щи­тить эту мысль. Взгляд ав­то­ра вы­ра­жа­ет пре­жде всего ин­те­ре­сы Ро­ди­ны в целом, а не честь кня­зей. Так как по­буж­де­ни­ем Игоря к по­хо­ду была за­щи­та Ро­ди­ны, в по­хо­де князь про­явил му­же­ство, вер­ность брату в плену, автор «Слова о полку Иго­ре­ве» сла­вит князя, хотя и не при­вет­ству­ет его поход. Князь  — че­ло­век своей эпохи. При­вле­ка­тель­ные ка­че­ства его лич­но­сти всту­па­ют в про­ти­во­ре­чие с без­рас­суд­ством и эго­из­мом, по­сколь­ку князь за­бо­тит­ся о своей чести боль­ше, чем о чести ро­ди­ны. Вот по­че­му, не­смот­ря на ви­ди­мую лич­ную сим­па­тию к князю Игорю, автор все же под­чер­ки­ва­ет в герое не ин­ди­ви­ду­аль­ное, а общее, что род­нит его с дру­ги­ми по­доб­ны­ми ему кня­зья­ми, са­мо­лю­бие и не­даль­но­вид­ность ко­то­рых при­ве­ли к меж­до­усоб­ной борь­бе, раз­до­рам и в ко­неч­ном итоге к по­те­ре един­ства Руси как го­су­дар­ства.

2.  Какие от­ри­ца­тель­ные черты сво­е­го по­ко­ле­ния по­ка­зал М. Ю. Лер­мон­тов в об­ра­зе Пе­чо­ри­на? (По ро­ма­ну «Герой на­ше­го вре­ме­ни»)

Раз­мыш­ле­ния о судь­бах сво­е­го по­ко­ле­ния встре­ча­ют­ся в про­из­ве­де­ни­ях рус­ской ли­те­ра­ту­ры до­воль­но часто. А. С.Пуш­кин со­здал бес­смерт­ный образ Ев­ге­ния Оне­ги­на, «лиш­не­го че­ло­ве­ка» сво­е­го по­ко­ле­ния. В серд­це Оне­ги­на  — пу­сто­та, скеп­ти­цизм, он не знает, где при­ме­нить свои спо­соб­но­сти. Остро тема по­ко­ле­ния эпохи «без­вре­ме­нья» зву­чит в твор­че­стве М. Ю.Лер­мон­то­ва сна­ча­ла в ли­ри­ке, затем в «Герое на­ше­го вре­ме­ни». Лер­мон­тов­ский герой  — че­ло­век тра­ги­че­ской судь­бы. Он тра­ги­че­ски оди­нок. Пе­чо­рин за­клю­ча­ет в своей душе силы не­объ­ят­ные, но на его со­ве­сти много зла. Герой, по его же соб­ствен­но­му при­зна­нию, не­из­мен­но иг­ра­ет роль то­по­ра в руках судь­бы, не­об­хо­ди­мо­го дей­ству­ю­ще­го лица вся­ко­го пя­то­го акта. Тра­гизм судь­бы Пе­чо­ри­на свя­зан не толь­ко с со­ци­аль­ны­ми усло­ви­я­ми жизни героя (при­над­леж­ность к свет­ско­му об­ще­ству, по­ли­ти­че­ская ре­ак­ция в Рос­сии после раз­гро­ма вос­ста­ния де­каб­ри­стов), но и с тем, что изощ­рен­ная спо­соб­ность к са­мо­ана­ли­зу и бле­стя­щее ана­ли­ти­че­ское мыш­ле­ние, бремя по­зна­нья и со­мне­нья при­во­дят че­ло­ве­ка к утра­те про­сто­ты, есте­ствен­но­сти. Даже вра­чу­ю­щая сила при­ро­ды не в со­сто­я­нии ис­це­лить мя­ту­щу­ю­ся душу героя. Пе­чо­рин не оди­нок в своей судь­бе, сход­ства с Пе­чо­ри­ным не­труд­но найти и у са­мо­го ав­то­ра. По­это­му Лер­мон­тов счи­та­ет сво­е­го героя ти­пич­ным пред­ста­ви­те­лем сво­е­го по­ко­ле­ния.

3.  По­че­му мно­гие сти­хо­тво­ре­ния Ф. И. Тют­че­ва от­но­сят к фи­ло­соф­ской ли­ри­ке? (На при­ме­ре не менее двух сти­хо­тво­ре­ний по Ва­ше­му вы­бо­ру)

По­э­зия Тют­че­ва полна мысли, это фи­ло­соф­ская по­э­зия. Од­на­ко Тют­чев пре­жде всего был ху­дож­ни­ком. В по­э­ти­че­ские об­ра­зы он об­ле­кал лишь то, что было пе­ре­ду­ма­но и пе­ре­чув­ство­ва­но им самим. Сущ­ность его твор­че­ско­го про­цес­са пре­крас­но опре­де­лил И. С, Тур­ге­нев: «...каж­дое его сти­хо­тво­ре­ние на­чи­на­лось мыс­лию, но мыс­лию, ко­то­рая, как ог­нен­ная точка, вспы­хи­ва­ла под вли­я­ни­ем глу­бо­ко­го чув­ства или силь­но­го впе­чат­ле­ния; вслед­ствие этого, если можно так вы­ра­зить­ся, свой­ства про­ис­хож­де­ния сво­е­го, мысль г. Тют­че­ва ни­ко­гда не яв­ля­ет­ся чи­та­те­лю нагою и от­вле­чен­ною, но все­гда сли­ва­ет­ся с об­ра­зом, взя­тых из мира души или при­ро­ды, про­ни­ка­ет­ся им и сама его про­ни­ка­ет не­раз­дель­но и не­раз­рыв­но».

Рас­кры­тие темы воз­мож­но на сти­хо­тво­ре­ни­ях: «Как океан объ­ем­лет шар зем­ной», «Как хо­ро­шо ты, о море ноч­ное», «О чем ты воешь, ветр ноч­ной?». В сти­хо­тво­ре­нии Тют­че­ва «Как океан объ­ем­лет шар зем­ной» от­ра­жа­ет­ся мо­дель ми­ро­зда­ния. Че­ты­ре эле­мен­та всего су­ще­го: огонь («го­ря­щий сла­вой звезд­ной», «пы­ла­ю­щею без­дной»), вода («океан», «сти­хия», «при­лив», «не­из­ме­ри­мость волн»), земля («шар зем­ной», «зем­ная жизнь», «берег», «при­стань»), воз­дух («сны», «не­бес­ный свод»)  — на­хо­дят­ся в от­но­ше­нии про­ти­во­бор­ства и един­ства од­но­вре­мен­но. Море ноч­ное в сти­хо­тво­ре­нии «Как хо­ро­шо ты, о море ноч­ное»  — сим­вол сти­хии ми­ро­зда­ния  — ста­но­вит­ся во­пло­ще­ни­ем дви­же­ния, оно все­гда раз­ное, не­тож­де­ствен­ное са­мо­му себе в каж­дый миг. Кос­мос и Хаос, сла­бость и ве­ли­чие че­ло­ве­ка, его страх перед ликом без­дны и в то же время та-ин­ствен­ное при­тя­же­ние к ней  — имен­но это от­кры­ва­ет­ся нам в сти­хо­тво­ре­нии «О чем ты воешь, ветр ноч­ной?». Мир в изоб­ра­же­нии Тют­че­ва про­ти­во­ре­чив: враж­деб­ность ми­ро­зда­ния, его хаос, мгла, стра­хи и тайны  — и его ве­ли­чие, гар­мо­ния в самой сти­хий­но­сти; — пес­чин­ка перед ликом ми­ро­зда­ния, он в раз­ла­де с собой и миром  — и че­ло­век един со всем сущим, он не­отъ­ем­ле­мая часть ми­ро­зда­ния.

4.  В чем смысл на­зва­ния рас­ска­за А. П. Че­хо­ва «Смерть чи­нов­ни­ка»?

Некто Чер­вя­ков, мел­кий чи­нов­ник, бу­дучи в те­ат­ре, не­ча­ян­но чих­нул на лы­си­ну си­дя­ще­го впе­ре­ди ге­не­ра­ла Бриз­жа­ло­ва, тем самым «по­сяг­нув» на «свя­ты­ню» чи­нов­ни­чьей иерар­хии… Бе­до­ла­га страш­но пе­ре­пу­гал­ся, по­про­бо­вал оправ­дать­ся, не по­ве­рил тому, что ге­не­рал не при­дал этому со­бы­тию ни­ка­ко­го зна­че­ния, стал на­до­едать, ввел ге­не­ра­ла в гнев  — и сразу же по при­ез­де домой умер от ужаса…

По­вы­шен­ное, бо­лез­нен­ное вни­ма­ние Чер­вя­ко­ва к ме­ло­чам по­все­днев­но­сти про­ис­те­ка­ет из его ду­хов­ной пу­сто­ты, его «ма­ло­сти» и ник­чем­но­сти.

В рас­ска­зе при­сут­ству­ет смеш­ное, горь­кое и даже тра­ги­че­ское: смеш­ное до не­ле­по­сти по­ве­де­ние; горь­кое со­зна­ние ни­чтож­ной цены че­ло­ве­че­ской жизни; тра­ги­че­ское по­ни­ма­ние того, что чер­вя­ко­вы не пре­смы­кать­ся не могут, они все­гда най­дут своих бриз­жа­ло­вых.

На­ив­ный по виду рас­сказ, по сути, не так уж прост: об­на­ру­жи­ва­ет­ся, что смерть всего лишь прием и услов­ность, на­смеш­ка и казус, по­это­му рас­сказ вос­при­ни­ма­ет­ся как впол­не юмо­ри­сти­че­ский. В столк­но­ве­нии смеха и смер­ти в рас­ска­зе тор­же­ству­ет смех  — как сред­ство об­ли­че­ния вла­сти над лю­дь­ми при­ду­ман­ных и на­де­лен­ных осо­бым смыс­лом ме­ло­чей. Чи­нов­ни­чьи от­но­ше­ния здесь  — лишь част­ный слу­чай услов­ной, при­ду­ман­ной си­сте­мы цен­но­стей.

5.  Тема дет­ства в оте­че­ствен­ной и за­ру­беж­ной прозе вто­рой по­ло­ви­ны ХХ  — на­ча­ла ХХI в. (На при­ме­ре од­но­го из про­из­ве­де­ний по Ва­ше­му вы­бо­ру)

Тема может быт рас­кры­та на при­ме­ре рас­ска­за В. Рас­пу­ти­на «Уроки фран­цуз­ско­го» (1973 г.), по­ве­сти «Чу­че­ло» (1970 г.) В. Же­лез­ни­ко­ва. В со­чи­не­нии нужно рас­крыть круг под­ни­ма­е­мых ав­то­ра­ми про­блем. Дей­стви­тель­но ли, эти про­бле­мы можно на­звать дет­ски­ми?

Голод, раз­ру­ха − ис­пы­та­ния, об­ру­шив­ши­е­ся на под­рост­ка су­ро­вых по­сле­во­ен­ных лет, героя рас­ска­за Рас­пу­ти­на. Решая со­всем не­дет­ские про­бле­мы, он од­но­вре­мен­но по­сти­га­ет аз­бу­ку че­ло­ве­че­ских от­но­ше­ний: учит­ся от­ли­чать вра­нье, ре­а­ги­ро­вать на пре­да­тель­ство, по­сти­га­ет уроки доб­ро­ты.

Ге­ро­и­ня по­ве­сти Же­лез­ни­ко­ва тоже стал­ки­ва­ет­ся с пре­да­тель­ством, же­сто­ко­стью своих од­но­класс­ни­ков. Смысл за­гла­вия по­ве­сти по­ка­зы­ва­ет, кем в гла­зах боль­шин­ства не­ред­ко ока­зы­ва­ет­ся тот, кто ока­зал­ся лучше и чище, тот, кто на­хо­дит в себе силу от­ли­чать­ся и по­сту­пать бла­го­род­но. По­весть на при­ме­ре ис­то­рии Лены Бес­сол­це­вой учит оста­вать­ся че­ло­ве­ком в любых усло­ви­ях и об­сто­я­тель­ствах, и ни­ко­гда не раз­ме­ни­вать свои луч­шие ка­че­ства.

1.1.1. По­вест­во­ва­тель де­лит­ся сво­и­ми впе­чат­ле­ни­я­ми от рус­ской песни. Он от­ме­ча­ет, что рус­ские люди поют как-то по-осо­бен­но­му: их песня идет от серд­ца, и в песне этой и бес­край­ность род­ных полей, и запах «мед­вя­ных» трав, и за­по­вед­ные дали лесов. Любой рус­ский че­ло­век под­со­зна­тель­но чув­ству­ет это на­стро­е­ние, слыша на­род­ную песню. Имен­но об этом пишет автор: «Пре­лесть была в том, что все мы были дети своей ро­ди­ны и были все вме­сте и всем нам было хо­ро­шо, спо­кой­но и лю­бов­но без яс­но­го по­ни­ма­ния своих чувств, ибо их и не надо, не долж­но по­ни­мать, когда они есть».

1.2.1. При чте­нии сти­хо­тво­ре­ния воз­ни­ка­ет дво­я­кое чув­ство. С пер­вых строк про­ни­ка­ешь­ся гру­стью, ко­то­рую ис­пы­ты­ва­ет ли­ри­че­ский герой от не­счаст­ной любви:

И каж­дый миг в уны­лом серд­це мно­жит

Все го­ре­сти не­счаст­ли­вой любви..

Од­на­ко скоро грусть сме­ня­ет­ся свет­лым чув­ством, ведь герой при­ни­ма­ет лю­бовь такой, какая она есть, и счаст­лив от того, что ему вы­па­ла воз­мож­ность лю­бить.

Мне до­ро­го любви моей му­че­нье  —

Пус­кай умру, но пусть умру любя!

− вос­кли­ца­ет ли­ри­че­ский герой. Лю­бовь для него − это и му­че­ние, и уте­ше­ние од­но­вре­мен­но, по­то­му что толь­ко так можно жить пол­но­цен­но.

1.1.3. И в рас­ска­зе И. А. Бу­ни­на «Косцы», и в тур­ге­нев­ских «Пев­цах» зву­чат на­род­ные песни, зву­чат так, что за­хва­ты­ва­ют в свой плен слу­ша­те­лей, за­во­ра­жи­вая и за­став­ляя про­чув­ство­вать всю глу­би­ну рус­ской песни. Но зву­чат песни по-раз­но­му. Бунин от­ме­ча­ет осо­бен­ность на­род­но­го пения: «Пре­лесть была в том, что это было как будто и не пение, а имен­но толь­ко вздо­хи, подъ­емы мо­ло­дой, здо­ро­вой, пе­ву­чей груди. Пела одна грудь, как когда-то пе­лись песни толь­ко в Рос­сии и с той не­по­сред­ствен­но­стью, с той не­срав­нен­ной лег­ко­стью, есте­ствен­но­стью, ко­то­рая была свой­ствен­на в песне толь­ко рус­ско­му». Иначе вы­гля­дит ма­не­ра ис­пол­не­ния ряб­чи­ка у Тур­ге­не­ва: «Обод­рен­ный зна­ка­ми все­об­ще­го удо­воль­ствия, ряд­чик со­всем за­вих­рил­ся и уж такие начал от­де­лы­вать за­ви­туш­ки, так за­щел­кал и за­ба­ра­ба­нил язы­ком, так не­исто­во за­иг­рал гор­лом, что, когда на­ко­нец, утом­лен­ный, блед­ный и об­ли­тый го­ря­чим потом, он пу­стил, пе­ре­ки­нув­шись назад всем телом, по­след­ний за­ми­ра­ю­щий воз­глас, – общий, слит­ный крик от­ве­тил ему не­исто­вым взры­вом». Лег­кость и не­по­сред­ствен­ность пения у Бу­ни­на про­ти­во­по­став­ля­ет­ся «за­лих­ват­ской, за­но­си­стой удали» песни ряб­чи­ка.

1.2.3. При чте­нии обоих сти­хо­тво­ре­ний воз­ни­ка­ют схо­жие чув­ства. С пер­вых строк «Же­ла­ния» А. С. Пуш­ки­на про­ни­ка­ешь­ся гру­стью, ко­то­рую ис­пы­ты­ва­ет ли­ри­че­ский герой от не­счаст­ной любви:

И каж­дый миг в уны­лом серд­це мно­жит

Все го­ре­сти не­счаст­ли­вой любви..

Тот же мотив слы­шен и у Фета: лю­бовь срав­ни­ва­ет­ся с це­пя­ми, с ко­то­рых сте­ка­ет яд − вос­по­ми­на­ние о былой любви усу­губ­ля­ет гне­ту­щее со­сто­я­ние ли­ри­че­ско­го героя.

Од­на­ко у Пуш­ки­на скоро грусть сме­ня­ет­ся свет­лым чув­ством, ведь герой при­ни­ма­ет лю­бовь такой, какая она есть, и счаст­лив от того, что ему вы­па­ла воз­мож­ность лю­бить.

Мне до­ро­го любви моей му­че­нье  —

Пус­кай умру, но пусть умру любя!

− вос­кли­ца­ет ли­ри­че­ский герой. Лю­бовь для него − это и му­че­ние, и уте­ше­ние од­но­вре­мен­но, по­то­му что толь­ко так можно жить пол­но­цен­но.

Чи­та­ем у Фета:

... вот-вот тебя я узнаю;

И неж­но­сти былой я слышу ду­но­ве­нье,

И, со­дро­га­ясь, я пою.

Та же жиз­не­утвер­жда­ю­щая нота: как бы ни были порой му­чи­тель­ны лю­бов­ные пе­ре­жи­ва­ния, но имен­но лю­бовь за­став­ля­ет петь, жить, идти впе­ред.

Таким об­ра­зом, нель­зя не за­ме­тить те­ма­ти­че­ской бли­зо­сти сти­хо­тво­ре­ний Пуш­ки­на и Фета.