Прочитайте приведенный ниже фрагмент произведения и выполните задание 1.1.3.
Мы шли по большой дороге, а они косили в молодом березовом лесу поблизости от нее – и пели.
Это было давно, это было бесконечно давно, потому что та жизнь, которой все мы жили в то время, не вернется уже вовеки. <…>
Теперь они пели: «Ты прости-прощай, любезный друг!» – подвигались по березовому лесу, бездумно лишая его густых трав и цветов, и пели, сами не замечая того. И мы стояли и слушали их, чувствуя, что уже никогда не забыть нам этого предвечернего часа и никогда не понять, а главное, не высказать вполне, в чем такая дивная прелесть их песни.
Прелесть ее была в откликах, в звучности березового леса. Прелесть ее была в том, что никак не была она сама по себе: она была связана со всем, что видели, чувствовали и мы, и они, эти рязанские косцы. Прелесть была в
том несознаваемом, но кровном родстве, которое было между ими и нами – и между ими, нами и этим хлебородным полем, что окружало нас, этим полевым воздухом, которым дышали и они и мы с детства, этим предвечерним временем, этими облаками на уже розовеющем западе, этим свежим, молодым лесом, полным медвяных трав по пояс, диких несметных цветов и ягод, которые они поминутно срывали и ели, и этой большой дорогой, ее простором и заповедной далью. Прелесть была в том, что все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И еще в том была (уже совсем не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была Россия, и что только ее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздох березовом лесу.
Прелесть была в том, что это было как будто и не пение, а именно только вздохи, подъемы молодой, здоровой, певучей груди. Пела одна грудь, как когда-то пелись песни только в России и с той непосредственностью, с той несравненной легкостью, естественностью, которая была свойственна в песне только русскому. Чувствовалось – человек так свеж, крепок, так наивен в неведении своих сил и талантов и так полон песнью, что ему нужно только легонько вздыхать, чтобы отзывался весь лес на ту добрую и ласковую, а порой дерзкую и мощную звучность, которой наполняли его эти вздохи. Они подвигались, без малейшего усилия бросая вокруг себя косы, широкими полукругами обнажая перед собою поляны, окашивая, подбивая округ пней и кустов и без малейшего напряжения вздыхая, каждый по-своему, но в общем выражая одно, делая по наитию нечто единое, совершенно цельное, необыкновенно прекрасное. И прекрасны совершенно особой, чисто русской красотой были те чувства, что рассказывали они своими вздохами и полусловами вместе с откликающейся далью, глубиной леса. <…>
В чем еще было очарование этой песни, ее неизбывная радость при всей ее будто бы безнадежности? В том, что человек все-таки не верил, да и не мог верить, по своей силе и непочатости, в эту безнадежность. «Ах, да все пути мне, молодцу, заказаны!» – говорил он, сладко оплакивая себя. Но не плачут сладко и не поют своих скорбей те, которым и впрямь нет нигде ни пути, ни дороги. «Ты прости-прощай, родимая сторонушка!» – говорил человек – и знал, что все-таки нет ему подлинной разлуки с нею, с родиной, что, куда бы ни забросила его доля, все будет над ним родное небо, а вокруг – беспредельная родная Русь, гибельная для него, балованного, разве только своей свободой, простором и сказочным богатством. «Закатилось солнце красное за темные леса, ах, все пташки приумолкли, все садились по местам!» Закатилось мое счастье, вздыхал он, темная ночь с ее глушью обступает меня, – и все-таки чувствовал: так кровно близок он с этой глушью, живой для него, девственной и преисполненной волшебными силами, что всюду есть у него приют, ночлег, есть чье-то заступничество, чья-то добрая забота, чей-то голос, шепчущий: «Не тужи, утро вечера мудренее, для меня нет ничего невозможного, спи спокойно, дитятко!» – И из всяческих бед, по вере его, выручали его птицы и звери лесные, царевны прекрасные, премудрые и даже сама Баба-Яга, жалевшая его «по его младости». Были для него ковры-самолеты, шапки-невидимки, текли реки молочные, таились клады самоцветные, от всех смертных чар были ключи вечно живой воды, знал он молитвы и заклятия, чудодейные опять-таки по вере его, улетал из темниц, скинувшись ясным соколом, о сырую Землю-Мать ударившись, заступали его от лихих соседей и ворогов дебри дремучие, черные топи болотные, носки летучие – и прощал милосердный Бог за все посвисты удалые, ножи острые, горячие...
***
Итак, рядчик1 выступил вперед, закрыл до половины глаза и запел высочайшим фальцетом. Голос у него был довольно приятный и сладкий, хотя несколько сиплый; он играл и вилял этим голосом, как юлою, беспрестанно заливался и переливался сверху вниз и беспрестанно возвращался к верхним нотам, которые выдерживал и вытягивал с особенным стараньем, умолкал и потом вдруг подхватывал прежний напев с какой-то залихватской, заносистой удалью...
Пел он веселую плясовую песню, слова которой, сколько я мог уловить сквозь бесконечные украшения, прибавленные согласные и восклицания, были следующие:
Распашу я, молода-молоденька,
Землицы маленько;
Я посею, молода-молоденька,
Цветика аленька.
Он пел; все слушали его с большим вниманьем. Он, видимо, чувствовал, что имеет дело с людьми сведущими, и потому, как говорится, просто лез из кожи. Действительно, в наших краях знают толк в пении, и недаром село Сергиевское, на большой орловской дороге, славится во всей России своим особенно приятным и согласным напевом. Долго рядчик пел, не возбуждая слишком сильного сочувствия в своих слушателях; ему недоставало поддержки, хора; наконец, при одном особенно удачном переходе, заставившем улыбнуться самого Дикого-Барина, Обалдуй не выдержал и вскрикнул от удовольствия. Все встрепенулись. Обалдуй с Моргачом начали вполголоса подхватывать, подтягивать, покрикивать: «Лихо!.. Забирай, шельмец!.. Забирай, вытягивай, аспид! Вытягивай еще! Накаливай еще, собака ты этакая, пес!.. Погуби Ирод твою душу!» и пр. Николай Иваныч из-за стойки одобрительно закачал головой направо и налево. Обалдуй наконец затопал, засеменил ногами и задергал плечиком, а у Якова глаза так и разгорелись, как уголья, и он весь дрожал как лист и беспорядочно улыбался. Один Дикий-Барин не изменился в лице и по-прежнему не двигался с места; но взгляд его, устремленный на рядчика, несколько смягчился, хотя выражение губ оставалось презрительным. Ободренный знаками всеобщего удовольствия, рядчик совсем завихрился и уж такие начал отделывать завитушки, так защелкал и забарабанил языком, так неистово заиграл горлом, что, когда наконец, утомленный, бледный и облитый горячим потом, он пустил, перекинувшись назад всем телом, последний замирающий возглас, – общий, слитный крик ответил ему неистовым взрывом. Обалдуй бросился ему на шею и начал душить его своими длинными, костлявыми руками; на жирном лице Николая Иваныча выступила краска, и он словно помолодел; Яков как сумасшедший закричал: «Молодец, молодец!» Даже мой сосед, мужик в изорванной свите, не вытерпел и, ударив кулаком по столу, воскликнул: «Ага! хорошо, черт побери, хорошо!» – и с решительностью плюнул в сторону.
1Рядчик – наниматель рабочих, подрядчик.
Прочитайте приведенный ниже фрагмент произведения и выполните задание 1.2.3.
ЖЕЛАНИЕ
Медлительно влекутся дни мои,
И каждый миг в унылом сердце множит
Все горести несчастливой любви
И все мечты безумия тревожит.
Но я молчу; не слышен ропот мой;
Я слезы лью; мне слезы утешенье;
Моя душа, плененная тоской,
В них горькое находит наслажденье.
О жизни час! лети, не жаль тебя,
Исчезни в тьме, пустое привиденье;
Мне дорого любви моей мученье —
Пускай умру, но пусть умру любя!
* * *
Нет, я не изменил. До старости глубокой
Я тот же преданный, я раб твоей любви,
И старый яд цепей, отрадный и жестокий,
Еще горит в моей крови.
Хоть память и твердит, что между нас могила,
Хоть каждый день бреду томительно к другой, –
Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла,
Когда ты здесь, передо мной.
Мелькнет ли красота иная на мгновенье,
Мне чудится, вот-вот тебя я узнаю;
И нежности былой я слышу дуновенье,
И, содрогаясь, я пою.
1.1.3. Сопоставьте приведенный фрагмент рассказа И. А. Бунина «Косцы» с фрагментом рассказа И. С. Тургенева «Певцы». В чем состоит различие в пении героев?
1.2.3. Сопоставьте стихотворения А. С. Пушкина «Желание» и А. А. Фета «Нет, я не изменил. До старости глубокой…». В чем тематическая близость приведенных стихотворений?
1.1.3. И в рассказе И. А. Бунина «Косцы», и в тургеневских «Певцах» звучат народные песни, звучат так, что захватывают в свой плен слушателей, завораживая и заставляя прочувствовать всю глубину русской песни. Но звучат песни по-разному. Бунин отмечает особенность народного пения: «Прелесть была в том, что это было как будто и не пение, а именно только вздохи, подъемы молодой, здоровой, певучей груди. Пела одна грудь, как когда-то пелись песни только в России и с той непосредственностью, с той несравненной легкостью, естественностью, которая была свойственна в песне только русскому». Иначе выглядит манера исполнения рябчика у Тургенева: «Ободренный знаками всеобщего удовольствия, рядчик совсем завихрился и уж такие начал отделывать завитушки, так защелкал и забарабанил языком, так неистово заиграл горлом, что, когда наконец, утомленный, бледный и облитый горячим потом, он пустил, перекинувшись назад всем телом, последний замирающий возглас, – общий, слитный крик ответил ему неистовым взрывом». Легкость и непосредственность пения у Бунина противопоставляется «залихватской, заносистой удали» песни рябчика.
1.2.3. При чтении обоих стихотворений возникают схожие чувства. С первых строк «Желания» А. С. Пушкина проникаешься грустью, которую испытывает лирический герой от несчастной любви:
И каждый миг в унылом сердце множит
Все горести несчастливой любви..
Тот же мотив слышен и у Фета: любовь сравнивается с цепями, с которых стекает яд − воспоминание о былой любви усугубляет гнетущее состояние лирического героя.
Однако у Пушкина скоро грусть сменяется светлым чувством, ведь герой принимает любовь такой, какая она есть, и счастлив от того, что ему выпала возможность любить.
Мне дорого любви моей мученье —
Пускай умру, но пусть умру любя!
− восклицает лирический герой. Любовь для него − это и мучение, и утешение одновременно, потому что только так можно жить полноценно.
Читаем у Фета:
... вот-вот тебя я узнаю;
И нежности былой я слышу дуновенье,
И, содрогаясь, я пою.
Та же жизнеутверждающая нота: как бы ни были порой мучительны любовные переживания, но именно любовь заставляет петь, жить, идти вперед.
Таким образом, нельзя не заметить тематической близости стихотворений Пушкина и Фета.
Выберите только ОДНУ из пяти предложенных тем сочинений (1–5) и укажите ее номер в бланке ответов № 2.
Напишите сочинение объемом не меньше 200 слов (при объеме меньше 150 слов за сочинение выставляется 0 баллов).
Раскройте тему сочинения полно и многосторонне.
Аргументируйте свои суждения, опираясь на анализ текста(-ов) произведения(-ий). В сочинении по поэзии нужно анализировать не меньше двух произведений.
Не искажайте авторской позиции, не допускайте фактических ошибок.
Используйте теоретико-литературные понятия для анализа произведения(-ий).
Продумайте композицию сочинения, не нарушайте логики изложения.
Соблюдайте нормы литературной письменной речи, пишите сочинение аккуратно и разборчиво.
1. Каково авторское отношение к князю Игорю? (По «Слову о полку Игореве»)
2. Какие отрицательные черты своего поколения показал М. Ю. Лермонтов в образе Печорина? (По роману «Герой нашего времени»)
3. Почему многие стихотворения Ф. И. Тютчева относят к философской лирике? (На примере не менее двух стихотворений по Вашему выбору)
4. В чем смысл названия рассказа А. П. Чехова «Смерть чиновника»?
5. Тема детства в отечественной и зарубежной прозе второй половины ХХ — начала ХХI в. (На примере одного из произведений по Вашему выбору)
1.1.1. Почему пение рязанских крестьян приводит повествователя к раздумьям о Родине?
1.2.1. В чем и почему находит утешение лирический герой стихотворения?
1.1.2. Какую роль в приведенном фрагменте играют всплывающие в памяти автора персонажи русских сказок?
1.2.2. Какую роль в данном стихотворении играют риторические обращения и восклицание?