Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1.1.1–1.1.2.

Мы шли по боль­шой до­ро­ге, а они ко­си­ли в мо­ло­дом бе­ре­зо­вом лесу по­бли­зо­сти от нее – и пели.

Это было давно, это было бес­ко­неч­но давно, по­то­му что та жизнь, ко­то­рой все мы жили в то время, не вер­нет­ся уже во­ве­ки. <…>

Те­перь они пели: «Ты про­сти-про­щай, лю­без­ный друг!» – по­дви­га­лись по бе­ре­зо­во­му лесу, без­дум­но лишая его гу­стых трав и цве­тов, и пели, сами не за­ме­чая того. И мы сто­я­ли и слу­ша­ли их, чув­ствуя, что уже ни­ко­гда не за­быть нам этого пред­ве­чер­не­го часа и ни­ко­гда не по­нять, а глав­ное, не вы­ска­зать впол­не, в чем такая див­ная пре­лесть их песни.

Пре­лесть ее была в от­кли­ках, в звуч­но­сти бе­ре­зо­во­го леса. Пре­лесть ее была в том, что никак не была она сама по себе: она была свя­за­на со всем, что ви­де­ли, чув­ство­ва­ли и мы, и они, эти ря­зан­ские косцы. Пре­лесть была в

том не­со­зна­ва­е­мом, но кров­ном род­стве, ко­то­рое было между ими и нами – и между ими, нами и этим хле­бо­род­ным полем, что окру­жа­ло нас, этим по­ле­вым воз­ду­хом, ко­то­рым ды­ша­ли и они и мы с дет­ства, этим пред­ве­чер­ним вре­ме­нем, этими об­ла­ка­ми на уже ро­зо­ве­ю­щем за­па­де, этим све­жим, мо­ло­дым лесом, пол­ным мед­вя­ных трав по пояс, диких не­смет­ных цве­тов и ягод, ко­то­рые они по­ми­нут­но сры­ва­ли и ели, и этой боль­шой до­ро­гой, ее про­сто­ром и за­по­вед­ной далью. Пре­лесть была в том, что все мы были дети своей ро­ди­ны и были все вме­сте и всем нам было хо­ро­шо, спо­кой­но и лю­бов­но без яс­но­го по­ни­ма­ния своих чувств, ибо их и не надо, не долж­но по­ни­мать, когда они есть. И еще в том была (уже со­всем не со­зна­ва­е­мая нами тогда) пре­лесть, что эта ро­ди­на, этот наш общий дом была Рос­сия, и что толь­ко ее душа могла петь так, как пели косцы в этом от­кли­ка­ю­щем­ся на каж­дый их вздох бе­ре­зо­вом лесу.

Пре­лесть была в том, что это было как будто и не пение, а имен­но толь­ко вздо­хи, подъ­емы мо­ло­дой, здо­ро­вой, пе­ву­чей груди. Пела одна грудь, как когда-то пе­лись песни толь­ко в Рос­сии и с той не­по­сред­ствен­но­стью, с той не­срав­нен­ной лег­ко­стью, есте­ствен­но­стью, ко­то­рая была свой­ствен­на в песне толь­ко рус­ско­му. Чув­ство­ва­лось – че­ло­век так свеж, кре­пок, так наи­вен в не­ве­де­нии своих сил и та­лан­тов и так полон пес­нью, что ему нужно толь­ко ле­гонь­ко взды­хать, чтобы от­зы­вал­ся весь лес на ту доб­рую и лас­ко­вую, а порой дерз­кую и мощ­ную звуч­ность, ко­то­рой на­пол­ня­ли его эти вздо­хи. Они по­дви­га­лись, без ма­лей­ше­го уси­лия бро­сая во­круг себя косы, ши­ро­ки­ми по­лу­кру­га­ми об­на­жая перед собою по­ля­ны, ока­ши­вая, под­би­вая округ пней и ку­стов и без ма­лей­ше­го на­пря­же­ния взды­хая, каж­дый по-сво­е­му, но в общем вы­ра­жая одно, делая по на­и­тию нечто еди­ное, со­вер­шен­но цель­ное, не­обык­но­вен­но пре­крас­ное. И пре­крас­ны со­вер­шен­но осо­бой, чисто рус­ской кра­со­той были те чув­ства, что рас­ска­зы­ва­ли они сво­и­ми вздо­ха­ми и по­лу­сло­ва­ми вме­сте с от­кли­ка­ю­щей­ся далью, глу­би­ной леса. <…>

В чем еще было оча­ро­ва­ние этой песни, ее не­из­быв­ная ра­дость при всей ее будто бы без­на­деж­но­сти? В том, что че­ло­век все-таки не верил, да и не мог ве­рить, по своей силе и не­по­ча­то­сти, в эту без­на­деж­ность. «Ах, да все пути мне, мо­лод­цу, за­ка­за­ны!» – го­во­рил он, слад­ко опла­ки­вая себя. Но не пла­чут слад­ко и не поют своих скор­бей те, ко­то­рым и впрямь нет нигде ни пути, ни до­ро­ги. «Ты про­сти-про­щай, ро­ди­мая сто­ро­нуш­ка!» – го­во­рил че­ло­век – и знал, что все-таки нет ему под­лин­ной раз­лу­ки с нею, с ро­ди­ной, что, куда бы ни за­бро­си­ла его доля, все будет над ним род­ное небо, а во­круг – бес­пре­дель­ная род­ная Русь, ги­бель­ная для него, ба­ло­ван­но­го, разве толь­ко своей сво­бо­дой, про­сто­ром и ска­зоч­ным бо­гат­ством. «За­ка­ти­лось солн­це крас­ное за тем­ные леса, ах, все пташ­ки при­умолк­ли, все са­ди­лись по ме­стам!» За­ка­ти­лось мое сча­стье, взды­хал он, тем­ная ночь с ее глу­шью об­сту­па­ет меня, – и все-таки чув­ство­вал: так кров­но бли­зок он с этой глу­шью, живой для него, дев­ствен­ной и пре­ис­пол­нен­ной вол­шеб­ны­ми си­ла­ми, что всюду есть у него приют, ноч­лег, есть чье-то за­ступ­ни­че­ство, чья-то доб­рая за­бо­та, чей-то голос, шеп­чу­щий: «Не тужи, утро ве­че­ра муд­ре­нее, для меня нет ни­че­го не­воз­мож­но­го, спи спо­кой­но, ди­тят­ко!» – И из вся­че­ских бед, по вере его, вы­ру­ча­ли его птицы и звери лес­ные, ца­рев­ны пре­крас­ные, пре­муд­рые и даже сама Баба-Яга, жа­лев­шая его «по его мла­до­сти». Были для него ковры-са­мо­ле­ты, шапки-не­ви­дим­ки, текли реки мо­лоч­ные, та­и­лись клады са­мо­цвет­ные, от всех смерт­ных чар были ключи вечно живой воды, знал он мо­лит­вы и за­кля­тия, чу­до­дей­ные опять-таки по вере его, уле­тал из тем­ниц, ски­нув­шись ясным со­ко­лом, о сырую Землю-Мать уда­рив­шись, за­сту­па­ли его от лихих со­се­дей и во­ро­гов дебри дре­му­чие, чер­ные топи бо­лот­ные, носки ле­ту­чие – и про­щал ми­ло­серд­ный Бог за все по­сви­сты уда­лые, ножи ост­рые, го­ря­чие...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.1.—1.2.2.

ЖЕ­ЛА­НИЕ

Мед­ли­тель­но вле­кут­ся дни мои,

И каж­дый миг в уны­лом серд­це мно­жит

Все го­ре­сти не­счаст­ли­вой любви

И все мечты безу­мия тре­во­жит.

Но я молчу; не слы­шен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы уте­ше­нье;

Моя душа, пле­нен­ная тос­кой,

В них горь­кое на­хо­дит на­сла­жде­нье.

О жизни час! лети, не жаль тебя,

Ис­чез­ни в тьме, пу­стое при­ви­де­нье;

Мне до­ро­го любви моей му­че­нье  —

Пус­кай умру, но пусть умру любя!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1.1.1–1.1.2.

Мы шли по боль­шой до­ро­ге, а они ко­си­ли в мо­ло­дом бе­ре­зо­вом лесу по­бли­зо­сти от нее – и пели.

Это было давно, это было бес­ко­неч­но давно, по­то­му что та жизнь, ко­то­рой все мы жили в то время, не вер­нет­ся уже во­ве­ки. <…>

Те­перь они пели: «Ты про­сти-про­щай, лю­без­ный друг!» – по­дви­га­лись по бе­ре­зо­во­му лесу, без­дум­но лишая его гу­стых трав и цве­тов, и пели, сами не за­ме­чая того. И мы сто­я­ли и слу­ша­ли их, чув­ствуя, что уже ни­ко­гда не за­быть нам этого пред­ве­чер­не­го часа и ни­ко­гда не по­нять, а глав­ное, не вы­ска­зать впол­не, в чем такая див­ная пре­лесть их песни.

Пре­лесть ее была в от­кли­ках, в звуч­но­сти бе­ре­зо­во­го леса. Пре­лесть ее была в том, что никак не была она сама по себе: она была свя­за­на со всем, что ви­де­ли, чув­ство­ва­ли и мы, и они, эти ря­зан­ские косцы. Пре­лесть была в

том не­со­зна­ва­е­мом, но кров­ном род­стве, ко­то­рое было между ими и нами – и между ими, нами и этим хле­бо­род­ным полем, что окру­жа­ло нас, этим по­ле­вым воз­ду­хом, ко­то­рым ды­ша­ли и они и мы с дет­ства, этим пред­ве­чер­ним вре­ме­нем, этими об­ла­ка­ми на уже ро­зо­ве­ю­щем за­па­де, этим све­жим, мо­ло­дым лесом, пол­ным мед­вя­ных трав по пояс, диких не­смет­ных цве­тов и ягод, ко­то­рые они по­ми­нут­но сры­ва­ли и ели, и этой боль­шой до­ро­гой, ее про­сто­ром и за­по­вед­ной далью. Пре­лесть была в том, что все мы были дети своей ро­ди­ны и были все вме­сте и всем нам было хо­ро­шо, спо­кой­но и лю­бов­но без яс­но­го по­ни­ма­ния своих чувств, ибо их и не надо, не долж­но по­ни­мать, когда они есть. И еще в том была (уже со­всем не со­зна­ва­е­мая нами тогда) пре­лесть, что эта ро­ди­на, этот наш общий дом была Рос­сия, и что толь­ко ее душа могла петь так, как пели косцы в этом от­кли­ка­ю­щем­ся на каж­дый их вздох бе­ре­зо­вом лесу.

Пре­лесть была в том, что это было как будто и не пение, а имен­но толь­ко вздо­хи, подъ­емы мо­ло­дой, здо­ро­вой, пе­ву­чей груди. Пела одна грудь, как когда-то пе­лись песни толь­ко в Рос­сии и с той не­по­сред­ствен­но­стью, с той не­срав­нен­ной лег­ко­стью, есте­ствен­но­стью, ко­то­рая была свой­ствен­на в песне толь­ко рус­ско­му. Чув­ство­ва­лось – че­ло­век так свеж, кре­пок, так наи­вен в не­ве­де­нии своих сил и та­лан­тов и так полон пес­нью, что ему нужно толь­ко ле­гонь­ко взды­хать, чтобы от­зы­вал­ся весь лес на ту доб­рую и лас­ко­вую, а порой дерз­кую и мощ­ную звуч­ность, ко­то­рой на­пол­ня­ли его эти вздо­хи. Они по­дви­га­лись, без ма­лей­ше­го уси­лия бро­сая во­круг себя косы, ши­ро­ки­ми по­лу­кру­га­ми об­на­жая перед собою по­ля­ны, ока­ши­вая, под­би­вая округ пней и ку­стов и без ма­лей­ше­го на­пря­же­ния взды­хая, каж­дый по-сво­е­му, но в общем вы­ра­жая одно, делая по на­и­тию нечто еди­ное, со­вер­шен­но цель­ное, не­обык­но­вен­но пре­крас­ное. И пре­крас­ны со­вер­шен­но осо­бой, чисто рус­ской кра­со­той были те чув­ства, что рас­ска­зы­ва­ли они сво­и­ми вздо­ха­ми и по­лу­сло­ва­ми вме­сте с от­кли­ка­ю­щей­ся далью, глу­би­ной леса. <…>

В чем еще было оча­ро­ва­ние этой песни, ее не­из­быв­ная ра­дость при всей ее будто бы без­на­деж­но­сти? В том, что че­ло­век все-таки не верил, да и не мог ве­рить, по своей силе и не­по­ча­то­сти, в эту без­на­деж­ность. «Ах, да все пути мне, мо­лод­цу, за­ка­за­ны!» – го­во­рил он, слад­ко опла­ки­вая себя. Но не пла­чут слад­ко и не поют своих скор­бей те, ко­то­рым и впрямь нет нигде ни пути, ни до­ро­ги. «Ты про­сти-про­щай, ро­ди­мая сто­ро­нуш­ка!» – го­во­рил че­ло­век – и знал, что все-таки нет ему под­лин­ной раз­лу­ки с нею, с ро­ди­ной, что, куда бы ни за­бро­си­ла его доля, все будет над ним род­ное небо, а во­круг – бес­пре­дель­ная род­ная Русь, ги­бель­ная для него, ба­ло­ван­но­го, разве толь­ко своей сво­бо­дой, про­сто­ром и ска­зоч­ным бо­гат­ством. «За­ка­ти­лось солн­це крас­ное за тем­ные леса, ах, все пташ­ки при­умолк­ли, все са­ди­лись по ме­стам!» За­ка­ти­лось мое сча­стье, взды­хал он, тем­ная ночь с ее глу­шью об­сту­па­ет меня, – и все-таки чув­ство­вал: так кров­но бли­зок он с этой глу­шью, живой для него, дев­ствен­ной и пре­ис­пол­нен­ной вол­шеб­ны­ми си­ла­ми, что всюду есть у него приют, ноч­лег, есть чье-то за­ступ­ни­че­ство, чья-то доб­рая за­бо­та, чей-то голос, шеп­чу­щий: «Не тужи, утро ве­че­ра муд­ре­нее, для меня нет ни­че­го не­воз­мож­но­го, спи спо­кой­но, ди­тят­ко!» – И из вся­че­ских бед, по вере его, вы­ру­ча­ли его птицы и звери лес­ные, ца­рев­ны пре­крас­ные, пре­муд­рые и даже сама Баба-Яга, жа­лев­шая его «по его мла­до­сти». Были для него ковры-са­мо­ле­ты, шапки-не­ви­дим­ки, текли реки мо­лоч­ные, та­и­лись клады са­мо­цвет­ные, от всех смерт­ных чар были ключи вечно живой воды, знал он мо­лит­вы и за­кля­тия, чу­до­дей­ные опять-таки по вере его, уле­тал из тем­ниц, ски­нув­шись ясным со­ко­лом, о сырую Землю-Мать уда­рив­шись, за­сту­па­ли его от лихих со­се­дей и во­ро­гов дебри дре­му­чие, чер­ные топи бо­лот­ные, носки ле­ту­чие – и про­щал ми­ло­серд­ный Бог за все по­сви­сты уда­лые, ножи ост­рые, го­ря­чие...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.1.—1.2.2.

ЖЕ­ЛА­НИЕ

Мед­ли­тель­но вле­кут­ся дни мои,

И каж­дый миг в уны­лом серд­це мно­жит

Все го­ре­сти не­счаст­ли­вой любви

И все мечты безу­мия тре­во­жит.

Но я молчу; не слы­шен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы уте­ше­нье;

Моя душа, пле­нен­ная тос­кой,

В них горь­кое на­хо­дит на­сла­жде­нье.

О жизни час! лети, не жаль тебя,

Ис­чез­ни в тьме, пу­стое при­ви­де­нье;

Мне до­ро­го любви моей му­че­нье  —

Пус­кай умру, но пусть умру любя!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Мы шли по боль­шой до­ро­ге, а они ко­си­ли в мо­ло­дом бе­ре­зо­вом лесу по­бли­зо­сти от нее – и пели.

Это было давно, это было бес­ко­неч­но давно, по­то­му что та жизнь, ко­то­рой все мы жили в то время, не вер­нет­ся уже во­ве­ки. <…>

Те­перь они пели: «Ты про­сти-про­щай, лю­без­ный друг!» – по­дви­га­лись по бе­ре­зо­во­му лесу, без­дум­но лишая его гу­стых трав и цве­тов, и пели, сами не за­ме­чая того. И мы сто­я­ли и слу­ша­ли их, чув­ствуя, что уже ни­ко­гда не за­быть нам этого пред­ве­чер­не­го часа и ни­ко­гда не по­нять, а глав­ное, не вы­ска­зать впол­не, в чем такая див­ная пре­лесть их песни.

Пре­лесть ее была в от­кли­ках, в звуч­но­сти бе­ре­зо­во­го леса. Пре­лесть ее была в том, что никак не была она сама по себе: она была свя­за­на со всем, что ви­де­ли, чув­ство­ва­ли и мы, и они, эти ря­зан­ские косцы. Пре­лесть была в

том не­со­зна­ва­е­мом, но кров­ном род­стве, ко­то­рое было между ими и нами – и между ими, нами и этим хле­бо­род­ным полем, что окру­жа­ло нас, этим по­ле­вым воз­ду­хом, ко­то­рым ды­ша­ли и они и мы с дет­ства, этим пред­ве­чер­ним вре­ме­нем, этими об­ла­ка­ми на уже ро­зо­ве­ю­щем за­па­де, этим све­жим, мо­ло­дым лесом, пол­ным мед­вя­ных трав по пояс, диких не­смет­ных цве­тов и ягод, ко­то­рые они по­ми­нут­но сры­ва­ли и ели, и этой боль­шой до­ро­гой, ее про­сто­ром и за­по­вед­ной далью. Пре­лесть была в том, что все мы были дети своей ро­ди­ны и были все вме­сте и всем нам было хо­ро­шо, спо­кой­но и лю­бов­но без яс­но­го по­ни­ма­ния своих чувств, ибо их и не надо, не долж­но по­ни­мать, когда они есть. И еще в том была (уже со­всем не со­зна­ва­е­мая нами тогда) пре­лесть, что эта ро­ди­на, этот наш общий дом была Рос­сия, и что толь­ко ее душа могла петь так, как пели косцы в этом от­кли­ка­ю­щем­ся на каж­дый их вздох бе­ре­зо­вом лесу.

Пре­лесть была в том, что это было как будто и не пение, а имен­но толь­ко вздо­хи, подъ­емы мо­ло­дой, здо­ро­вой, пе­ву­чей груди. Пела одна грудь, как когда-то пе­лись песни толь­ко в Рос­сии и с той не­по­сред­ствен­но­стью, с той не­срав­нен­ной лег­ко­стью, есте­ствен­но­стью, ко­то­рая была свой­ствен­на в песне толь­ко рус­ско­му. Чув­ство­ва­лось – че­ло­век так свеж, кре­пок, так наи­вен в не­ве­де­нии своих сил и та­лан­тов и так полон пес­нью, что ему нужно толь­ко ле­гонь­ко взды­хать, чтобы от­зы­вал­ся весь лес на ту доб­рую и лас­ко­вую, а порой дерз­кую и мощ­ную звуч­ность, ко­то­рой на­пол­ня­ли его эти вздо­хи. Они по­дви­га­лись, без ма­лей­ше­го уси­лия бро­сая во­круг себя косы, ши­ро­ки­ми по­лу­кру­га­ми об­на­жая перед собою по­ля­ны, ока­ши­вая, под­би­вая округ пней и ку­стов и без ма­лей­ше­го на­пря­же­ния взды­хая, каж­дый по-сво­е­му, но в общем вы­ра­жая одно, делая по на­и­тию нечто еди­ное, со­вер­шен­но цель­ное, не­обык­но­вен­но пре­крас­ное. И пре­крас­ны со­вер­шен­но осо­бой, чисто рус­ской кра­со­той были те чув­ства, что рас­ска­зы­ва­ли они сво­и­ми вздо­ха­ми и по­лу­сло­ва­ми вме­сте с от­кли­ка­ю­щей­ся далью, глу­би­ной леса. <…>

В чем еще было оча­ро­ва­ние этой песни, ее не­из­быв­ная ра­дость при всей ее будто бы без­на­деж­но­сти? В том, что че­ло­век все-таки не верил, да и не мог ве­рить, по своей силе и не­по­ча­то­сти, в эту без­на­деж­ность. «Ах, да все пути мне, мо­лод­цу, за­ка­за­ны!» – го­во­рил он, слад­ко опла­ки­вая себя. Но не пла­чут слад­ко и не поют своих скор­бей те, ко­то­рым и впрямь нет нигде ни пути, ни до­ро­ги. «Ты про­сти-про­щай, ро­ди­мая сто­ро­нуш­ка!» – го­во­рил че­ло­век – и знал, что все-таки нет ему под­лин­ной раз­лу­ки с нею, с ро­ди­ной, что, куда бы ни за­бро­си­ла его доля, все будет над ним род­ное небо, а во­круг – бес­пре­дель­ная род­ная Русь, ги­бель­ная для него, ба­ло­ван­но­го, разве толь­ко своей сво­бо­дой, про­сто­ром и ска­зоч­ным бо­гат­ством. «За­ка­ти­лось солн­це крас­ное за тем­ные леса, ах, все пташ­ки при­умолк­ли, все са­ди­лись по ме­стам!» За­ка­ти­лось мое сча­стье, взды­хал он, тем­ная ночь с ее глу­шью об­сту­па­ет меня, – и все-таки чув­ство­вал: так кров­но бли­зок он с этой глу­шью, живой для него, дев­ствен­ной и пре­ис­пол­нен­ной вол­шеб­ны­ми си­ла­ми, что всюду есть у него приют, ноч­лег, есть чье-то за­ступ­ни­че­ство, чья-то доб­рая за­бо­та, чей-то голос, шеп­чу­щий: «Не тужи, утро ве­че­ра муд­ре­нее, для меня нет ни­че­го не­воз­мож­но­го, спи спо­кой­но, ди­тят­ко!» – И из вся­че­ских бед, по вере его, вы­ру­ча­ли его птицы и звери лес­ные, ца­рев­ны пре­крас­ные, пре­муд­рые и даже сама Баба-Яга, жа­лев­шая его «по его мла­до­сти». Были для него ковры-са­мо­ле­ты, шапки-не­ви­дим­ки, текли реки мо­лоч­ные, та­и­лись клады са­мо­цвет­ные, от всех смерт­ных чар были ключи вечно живой воды, знал он мо­лит­вы и за­кля­тия, чу­до­дей­ные опять-таки по вере его, уле­тал из тем­ниц, ски­нув­шись ясным со­ко­лом, о сырую Землю-Мать уда­рив­шись, за­сту­па­ли его от лихих со­се­дей и во­ро­гов дебри дре­му­чие, чер­ные топи бо­лот­ные, носки ле­ту­чие – и про­щал ми­ло­серд­ный Бог за все по­сви­сты уда­лые, ножи ост­рые, го­ря­чие...

***

Итак, ряд­чик¹ вы­сту­пил впе­ред, за­крыл до по­ло­ви­ны глаза и запел вы­со­чай­шим фаль­це­том. Голос у него был до­воль­но при­ят­ный и слад­кий, хотя не­сколь­ко сип­лый; он играл и вилял этим го­ло­сом, как юлою, бес­пре­стан­но за­ли­вал­ся и пе­ре­ли­вал­ся свер­ху вниз и бес­пре­стан­но воз­вра­щал­ся к верх­ним нотам, ко­то­рые вы­дер­жи­вал и вы­тя­ги­вал с осо­бен­ным ста­ра­ньем, умол­кал и потом вдруг под­хва­ты­вал преж­ний напев с какой-то за­лих­ват­ской, за­но­си­стой уда­лью...

Пел он ве­се­лую пля­со­вую песню, слова ко­то­рой, сколь­ко я мог уло­вить сквозь бес­ко­неч­ные укра­ше­ния, при­бав­лен­ные со­глас­ные и вос­кли­ца­ния, были сле­ду­ю­щие:

Рас­па­шу я, мо­ло­да-мо­ло­день­ка,

Зем­ли­цы ма­лень­ко;

Я посею, мо­ло­да-мо­ло­день­ка,

Цве­ти­ка алень­ка.

Он пел; все слу­ша­ли его с боль­шим вни­ма­ньем. Он, ви­ди­мо, чув­ство­вал, что имеет дело с лю­дь­ми све­ду­щи­ми, и по­то­му, как го­во­рит­ся, про­сто лез из кожи. Дей­стви­тель­но, в наших краях знают толк в пении, и не­да­ром село Сер­ги­ев­ское, на боль­шой ор­лов­ской до­ро­ге, сла­вит­ся во всей Рос­сии своим осо­бен­но при­ят­ным и со­глас­ным на­пе­вом. Долго ряд­чик пел, не воз­буж­дая слиш­ком силь­но­го со­чув­ствия в своих слу­ша­те­лях; ему не­до­ста­ва­ло под­держ­ки, хора; на­ко­нец, при одном осо­бен­но удач­ном пе­ре­хо­де, за­ста­вив­шем улыб­нуть­ся са­мо­го Ди­ко­го-Ба­ри­на, Обал­дуй не вы­дер­жал и вскрик­нул от удо­воль­ствия. Все встре­пе­ну­лись. Обал­дуй с Мор­га­чом на­ча­ли впол­го­ло­са под­хва­ты­вать, под­тя­ги­вать, по­кри­ки­вать: «Лихо!.. За­би­рай, шель­мец!.. За­би­рай, вы­тя­ги­вай, аспид! Вы­тя­ги­вай еще! На­ка­ли­вай еще, со­ба­ка ты эта­кая, пес!.. По­гу­би Ирод твою душу!» и пр. Ни­ко­лай Ива­ныч из-за стой­ки одоб­ри­тель­но за­ка­чал го­ло­вой на­пра­во и на­ле­во. Обал­дуй на­ко­нец за­то­пал, за­се­ме­нил но­га­ми и за­дер­гал пле­чи­ком, а у Якова глаза так и раз­го­ре­лись, как уго­лья, и он весь дро­жал как лист и бес­по­ря­доч­но улы­бал­ся. Один Дикий-Барин не из­ме­нил­ся в лице и по-преж­не­му не дви­гал­ся с места; но взгляд его, устрем­лен­ный на ряд­чи­ка, не­сколь­ко смяг­чил­ся, хотя вы­ра­же­ние губ оста­ва­лось пре­зри­тель­ным. Обод­рен­ный зна­ка­ми все­об­ще­го удо­воль­ствия, ряд­чик со­всем за­вих­рил­ся и уж такие начал от­де­лы­вать за­ви­туш­ки, так за­щел­кал и за­ба­ра­ба­нил язы­ком, так не­исто­во за­иг­рал гор­лом, что, когда на­ко­нец, утом­лен­ный, блед­ный и об­ли­тый го­ря­чим потом, он пу­стил, пе­ре­ки­нув­шись назад всем телом, по­след­ний за­ми­ра­ю­щий воз­глас, – общий, слит­ный крик от­ве­тил ему не­исто­вым взры­вом. Обал­дуй бро­сил­ся ему на шею и начал ду­шить его сво­и­ми длин­ны­ми, кост­ля­вы­ми ру­ка­ми; на жир­ном лице Ни­ко­лая Ива­ны­ча вы­сту­пи­ла крас­ка, и он слов­но по­мо­ло­дел; Яков как су­ма­сшед­ший за­кри­чал: «Мо­ло­дец, мо­ло­дец!» Даже мой сосед, мужик в изо­рван­ной свите, не вы­тер­пел и, уда­рив ку­ла­ком по столу, вос­клик­нул: «Ага! хо­ро­шо, черт по­бе­ри, хо­ро­шо!» – и с ре­ши­тель­но­стью плю­нул в сто­ро­ну.

¹Ряд­чик – на­ни­ма­тель ра­бо­чих, под­ряд­чик.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

ЖЕ­ЛА­НИЕ

Мед­ли­тель­но вле­кут­ся дни мои,

И каж­дый миг в уны­лом серд­це мно­жит

Все го­ре­сти не­счаст­ли­вой любви

И все мечты безу­мия тре­во­жит.

Но я молчу; не слы­шен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы уте­ше­нье;

Моя душа, пле­нен­ная тос­кой,

В них горь­кое на­хо­дит на­сла­жде­нье.

О жизни час! лети, не жаль тебя,

Ис­чез­ни в тьме, пу­стое при­ви­де­нье;

Мне до­ро­го любви моей му­че­нье  —

Пус­кай умру, но пусть умру любя!

* * *

Нет, я не из­ме­нил. До ста­ро­сти глу­бо­кой

Я тот же пре­дан­ный, я раб твоей любви,

И ста­рый яд цепей, от­рад­ный и же­сто­кий,

Еще горит в моей крови.

Хоть па­мять и твер­дит, что между нас мо­ги­ла,

Хоть каж­дый день бреду то­ми­тель­но к дру­гой, –

Не в силах ве­рить я, чтоб ты меня за­бы­ла,

Когда ты здесь, пе­ре­до мной.

Мельк­нет ли кра­со­та иная на мгно­ве­нье,

Мне чу­дит­ся, вот-вот тебя я узнаю;

И неж­но­сти былой я слышу ду­но­ве­нье,

И, со­дро­га­ясь, я пою.