Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Брат Ни­ко­лай через ко­мис­си­о­не­ра, с пе­ре­во­дом долга, купил сто две­на­дцать де­ся­тин с бар­ским домом, с люд­ской, с пар­ком, но ни фрук­то­во­го сада, ни кры­жов­ни­ка, ни пру­дов с уточ­ка­ми; была река, но вода в ней цве­том как кофе, по­то­му что по одну сто­ро­ну име­ния кир­пич­ный завод, а по дру­гую  — ко­сто­паль­ный . Но мой Ни­ко­лай Ива­ныч мало пе­ча­лил­ся; он вы­пи­сал себе два­дцать ку­стов кры­жов­ни­ка, по­са­дил и зажил по­ме­щи­ком.

В про­шлом году я по­ехал к нему про­ве­дать. Поеду, думаю, по­смот­рю, как и что там. В пись­мах своих брат на­зы­вал свое име­ние так: Чум­ба­ро­кло­ва пу­стошь, Ги­ма­лай­ское тож. При­е­хал я в «Ги­ма­лай­ское тож» после по­лу­дня. Было жарко. Возле ка­на­вы, за­бо­ры, из­го­ро­ди, по­на­са­же­ны ря­да­ми елки,  — и не зна­ешь, как про­ехать во двор, куда по­ста­вить ло­шадь. Иду к дому, а нав­стре­чу мне рыжая со­ба­ка, тол­стая, по­хо­жая на сви­нью. Хо­чет­ся ей лаять, да лень. Вышла из кухни ку­хар­ка, го­ло­но­гая, тол­стая, тоже по­хо­жая на сви­нью, и ска­за­ла, что барин от­ды­ха­ет после обеда. Вхожу к брату, он сидит в по­сте­ли, ко­ле­ни по­кры­ты оде­я­лом; по­ста­рел, рас­пол­нел, обрюзг; щеки, нос и губы тя­нут­ся впе­ред,  — того и гляди, хрюк­нет в оде­я­ло.

Мы об­ня­лись и всплак­ну­ли от ра­до­сти и от груст­ной мысли, что когда-то были мо­ло­ды, а те­перь оба седы, и уми­рать пора. Он одел­ся и повел меня по­ка­зы­вать свое име­ние.

— Ну, как ты тут по­жи­ва­ешь?  — спро­сил я.

— Да, ни­че­го, слава богу, живу хо­ро­шо.

Это уж был не преж­ний роб­кий бед­ня­га-чи­нов­ник, а на­сто­я­щий по­ме­щик, барин. Он уж об­жил­ся тут, при­вык и вошел во вкус; кушал много, в бане мылся, пол­нел, уже су­дил­ся с об­ще­ством и с обо­и­ми за­во­да­ми и очень оби­жал­ся, когда му­жи­ки не на­зы­ва­ли его «ваше вы­со­ко­бла­го­ро­дие». И о душе своей за­бо­тил­ся со­лид­но, по-бар­ски, и доб­рые дела тво­рил не про­сто, а с важ­но­стью. А какие доб­рые дела? Лечил му­жи­ков от всех бо­лез­ней содой и ка­стор­кой и в день своих име­нин слу­жил среди де­рев­ни бла­го­дар­ствен­ный мо­ле­бен, а потом ста­вил пол­вед­ра, думал, что так нужно. Ах, эти ужас­ные пол­вед­ра! Се­год­ня тол­стый по­ме­щик тащит му­жи­ков к зем­ско­му на­чаль­ни­ку за по­тра­ву, а зав­тра, в тор­же­ствен­ный день, ста­вит им пол­вед­ра, а они пьют и кри­чат «ура», и пья­ные кла­ня­ют­ся ему в ноги. Пе­ре­ме­на жизни к луч­ше­му, сы­тость, празд­ность раз­ви­ва­ют в рус­ском че­ло­ве­ке са­мо­мне­ние, самое наг­лое. Ни­ко­лай Ива­ныч, ко­то­рый когда-то в ка­зен­ной па­ла­те бо­ял­ся даже для себя лично иметь соб­ствен­ные взгля­ды, те­перь го­во­рил одни толь­ко ис­ти­ны, и таким тоном, точно ми­нистр: «Об­ра­зо­ва­ние не­об­хо­ди­мо, но для на­ро­да оно преж­де­вре­мен­но», «те­лес­ные на­ка­за­ния во­об­ще вред­ны, но в не­ко­то­рых слу­ча­ях они по­лез­ны и не­за­ме­ни­мы».

— Я знаю народ и умею с ним об­ра­щать­ся,  — го­во­рил он.  — Меня народ любит. Стоит мне толь­ко паль­цем ше­вель­нуть, и для меня народ сде­ла­ет все, что за­хо­чу.

И все это, за­меть­те, го­во­ри­лось с умной, доб­рою улыб­кой. Он раз два­дцать по­вто­рил: «мы дво­ря­не», «я как дво­ря­нин»; оче­вид­но, уже не пом­нил, что дед наш был мужик, а отец  — сол­дат. Даже наша фа­ми­лия Чимша-Ги­ма­лай­ский, в сущ­но­сти не­со­об­раз­ная, ка­за­лась ему те­перь звуч­ной, знат­ной и очень при­ят­ной.

Но дело не в нем, а во мне самом. Я хочу вам рас­ска­зать, какая пе­ре­ме­на про­изо­шла во мне в эти не­мно­гие часы, пока я был в его усадь­бе. Ве­че­ром, когда мы пили чай, ку­хар­ка по­да­ла к столу пол­ную та­рел­ку кры­жов­ни­ку. Это был не куп­лен­ный, а свой соб­ствен­ный кры­жов­ник, со­бран­ный в пер­вый раз с тех пор, как были по­са­же­ны кусты. Ни­ко­лай Ива­ныч за­сме­ял­ся и ми­ну­ту гля­дел на кры­жов­ник молча, со сле­за­ми,  — он не мог го­во­рить от вол­не­ния, потом по­ло­жил в рот одну ягоду, по­гля­дел на меня с тор­же­ством ре­бен­ка, ко­то­рый на­ко­нец по­лу­чил свою лю­би­мую иг­руш­ку, и ска­зал:

— Как вкус­но!

И он с жад­но­стью ел и все по­вто­рял:

— Ах, как вкус­но! Ты по­про­буй!

Было жест­ко и кисло, но, как ска­зал Пуш­кин, «тьмы истин нам до­ро­же нас воз­вы­ша­ю­щий обман». Я видел счаст­ли­во­го че­ло­ве­ка, за­вет­ная мечта ко­то­ро­го осу­ще­стви­лась так оче­вид­но, ко­то­рый до­стиг цели в жизни, по­лу­чил то, что хотел, ко­то­рый был до­во­лен своей судь­бой, самим собой.

А. Л. Чехов «Кры­жов­ник»

*************************************

Нужно знать, что одно зна­чи­тель­ное лицо не­дав­но сде­лал­ся зна­чи­тель­ным лицом, а до того вре­ме­ни он был не­зна­чи­тель­ным лицом. Впро­чем, место его и те­перь не по­чи­та­лось зна­чи­тель­ным в срав­не­нии с дру­ги­ми, еще зна­чи­тель­ней­ши­ми. Но все­гда най­дет­ся такой круг людей, для ко­то­рых не­зна­чи­тель­ное в гла­зах про­чих есть уже зна­чи­тель­ное. Впро­чем, он ста­рал­ся уси­лить зна­чи­тель­ность мно­ги­ми дру­ги­ми сред­ства­ми, имен­но: завел, чтобы низ­шие чи­нов­ни­ки встре­ча­ли его еще на лест­ни­це, когда он при­хо­дил в долж­ность; чтобы к нему яв­лять­ся прямо никто не смел, а чтоб шло все по­ряд­ком стро­жай­шим: кол­леж­ский ре­ги­стра­тор до­кла­ды­вал бы гу­берн­ско­му сек­ре­та­рю, гу­берн­ский сек­ре­тарь  — ти­ту­ляр­но­му или ка­ко­му при­хо­ди­лось дру­го­му, и чтобы уже, таким об­ра­зом, до­хо­ди­ло дело до него. Так уж на свя­той Руси все за­ра­же­но под­ра­жа­ни­ем, вся­кий драз­нит и кор­чит сво­е­го на­чаль­ни­ка. Го­во­рят даже, какой-то ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, когда сде­ла­ли его пра­ви­те­лем какой-то от­дель­ной не­боль­шой кан­це­ля­рии, тот­час же от­го­ро­дил себе осо­бен­ную ком­на­ту, на­звав­ши ее «ком­на­той при­сут­ствия», и по­ста­вил у две­рей каких-то ка­пель­ди­не­ров с крас­ны­ми во­рот­ни­ка­ми, в га­лу­нах, ко­то­рые бра­лись за ручку две­рей и от­во­ря­ли ее вся­ко­му при­хо­див­ше­му, хотя в «ком­на­те при­сут­ствия» на­си­лу мог уста­вить­ся обык­но­вен­ный пись­мен­ный стол. При­е­мы и обы­чаи зна­чи­тель­но­го лица были со­лид­ны и ве­ли­че­ствен­ны, но не мно­го­слож­ны. Глав­ным ос­но­ва­ни­ем его си­сте­мы была стро­гость. «Стро­гость, стро­гость и  — стро­гость»,  — го­ва­ри­вал он обык­но­вен­но и при по­след­нем слове обык­но­вен­но смот­рел очень зна­чи­тель­но в лицо тому, ко­то­ро­му го­во­рил. Хотя, впро­чем, этому и не было ни­ка­кой при­чи­ны, по­то­му что де­ся­ток чи­нов­ни­ков, со­став­ляв­ших весь пра­ви­тель­ствен­ный ме­ха­низм кан­це­ля­рии, и без того был в над­ле­жа­щем стра­хе; за­ви­дя его из­да­ли, остав­лял уже дело и ожи­дал стоя ввы­тяж­ку, пока на­чаль­ник прой­дет через ком­на­ту. Обык­но­вен­ный раз­го­вор его с низ­ши­ми от­зы­вал­ся стро­го­стью и со­сто­ял почти из трех фраз: «Как вы сме­е­те? Зна­е­те ли вы, с кем го­во­ри­те? По­ни­ма­е­те ли, кто стоит перед вами?» Впро­чем, он был в душе доб­рый че­ло­век, хорош с то­ва­ри­ща­ми, услуж­лив, но ге­не­раль­ский чин со­вер­шен­но сбил его с толку. По­лу­чив­ши ге­не­раль­ский чин, он как-то спу­тал­ся, сбил­ся с пути и со­вер­шен­но не знал, как ему быть. Если ему слу­ча­лось быть с ров­ны­ми себе, он был еще че­ло­век как сле­ду­ет, че­ло­век очень по­ря­доч­ный, во мно­гих от­но­ше­ни­ях даже не глу­пый че­ло­век; но как толь­ко слу­ча­лось ему быть в об­ще­стве, где были люди хоть одним чином по­ни­же его, там он был про­сто хоть из рук вон: мол­чал, и по­ло­же­ние его воз­буж­да­ло жа­лость, тем более что он сам даже чув­ство­вал, что мог бы про­ве­сти время не­срав­нен­но лучше. В гла­зах его ино­гда видно было силь­ное же­ла­ние при­со­еди­нить­ся к ка­ко­му-ни­будь ин­те­рес­но­му раз­го­во­ру и круж­ку, но оста­нав­ли­ва­ла его мысль: не будет ли это уж очень много с его сто­ро­ны, не будет ли фа­ми­льяр­но, и не уро­нит ли он чрез то сво­е­го зна­че­ния? И вслед­ствие таких рас­суж­де­ний он оста­вал­ся вечно в одном и том же мол­ча­ли­вом со­сто­я­нии, про­из­но­ся толь­ко из­ред­ка какие-то од­но­слож­ные звуки, и при­об­рел таким об­ра­зом титул скуч­ней­ше­го че­ло­ве­ка.

Н. В. Го­голь «Ши­нель»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.