Спор шел об избе: кому она  — сест­ре или при­ем­ной до­че­ри. Уж дело упи­ра­лось пи­сать в суд, но при­ми­ри­лись, рас­су­дя, что суд от­даст избу не тем и не дру­гим, а сель­со­ве­ту. Сдел­ка со­сто­я­лась. Козу за­бра­ла одна сест­ра, избу  — са­пож­ник с женою, а в зачет Фад­де­е­вой доли, что он «»зесь каж­дое брев­ныш­ко сво­и­ми ру­ка­ми пе­ре­нян­чил», пошла уже све­зен­ная гор­ни­ца, и еще усту­пи­ли ему сарай, где жила коза, и весь внут­рен­ний забор, между дво­ром и ого­ро­дом.

И опять, пре­одо­ле­вая не­мощь и ло­мо­ту, ожи­вил­ся и по­мо­ло­дел не­на­сыт­ный ста­рик. Опять он со­брал уце­лев­ших сы­но­вей и зятей, они раз­би­ра­ли сарай и забор, и он сам возил брев­на на са­ноч­ках, под конец уже толь­ко с Ан­тош­кой своим из 8-⁠го «Г», ко­то­рый здесь не ле­нил­ся.

Избу Мат­ре­ны до весна за­би­ли, и я пе­ре­се­лил­ся к одной из ее зо­ло­вок, не­по­да­ле­ку. Эта зо­лов­ка потом по раз­ным по­во­дам вспо­ми­на­ла что-ни­будь о Мат­ре­не и как-то с новой сто­ро­ны осве­ти­ла мне умер­шую.

— Ефим ее не любил. Го­во­рил: люблю оде­вать­ся куль­тур­но, а она  — кое-как, все по-де­ре­вен­ски. А од­на­во́ мы с ним в город ез­ди­ли, на за­ра­бот­ки, так он себе там су­дар­ку завел, к Мат­ре­не и воз­вра­щать­ся не хотел.

Все от­зы­вы ее о Мат­ре­не были не­одоб­ри­тель­ны: и не­чи­сто­плот­ная она была; и за об­за­во­дом не гна­лась; и не бе­реж­на́я; и даже по­ро­сен­ка не дер­жа­ла, вы­карм­ли­вать по­че­му-то не лю­би­ла; и, глу­пая, по­мо­га­ла чужим людям бес­плат­но (и самый повод вспом­нить Мат­ре­ну выпал  — не­ко­го было до­звать ого­род вспа­хать на себе сохою).

И даже о сер­деч­но­сти и про­сто­те Мат­ре­ны, ко­то­рые зо­лов­ка за ней при­зна­ва­ла, она го­во­ри­ла с пре­зри­тель­ным со­жа­ле­ни­ем.

И толь­ко тут  — из этих не­одоб­ри­тель­ных от­зы­вов зо­лов­ки  — вы­плыл пе­ре­до мною образ Мат­ре­ны, какой я не по­ни­мал ее, даже живя с нею бок o бoк.

В самом деле!  — ведь по­ро­се­нок-то в каж­дой избе! А у нее не было. Что может быть легче  — вы­карм­ли­вать жад­но­го по­ро­сен­ка, ни­че­го в мире не при­зна­ю­ще­го, кроме еды! Три­жды в день ва­рить ему, жить для него и потом за­ре­зать и иметь сало.

А она не имела...

Не гна­лась за об­за­во­дом... Не вы­би­ва­лась, чтобы ку­пить вещи и потом бе­речь их боль­ше своей жизни.

Не гна­лась за на­ря­да­ми. За одеж­дой, при­укра­ши­ва­ю­щей уро­дов и зло­де­ев.

Не по­ня­тая и бро­шен­ная даже мужем своим, схо­ро­нив­шая шесть детей, но не нрав свой об­щи­тель­ный, чужая сест­рам, зо­лов­кам, смеш­ная, по-глу­по­му ра­бо­та­ю­щая на дру­гих бес­плат­но,  — она не ско­пи­ла иму­ще­ства к смер­ти. Гряз­но-белая коза, кол­че­но­гая кошка, фи­ку­сы...

Все мы жили рядом с ней и не по­ня­ли, что есть она тот самый пра­вед­ник, без ко­то­ро­го, по по­сло­ви­це, не стоит село.

Ни город.

Ни вся земля наша.

(А. И. Сол­же­ни­цын «Мат­ре­нин двор»)

Спор шел об избе: кому она  — сест­ре или при­ем­ной до­че­ри. Уж дело упи­ра­лось пи­сать в суд, но при­ми­ри­лись, рас­су­дя, что суд от­даст избу не тем и не дру­гим, а сель­со­ве­ту. Сдел­ка со­сто­я­лась. Козу за­бра­ла одна сест­ра, избу  — са­пож­ник с женою, а в зачет Фад­де­е­вой доли, что он «»зесь каж­дое брев­ныш­ко сво­и­ми ру­ка­ми пе­ре­нян­чил», пошла уже све­зен­ная гор­ни­ца, и еще усту­пи­ли ему сарай, где жила коза, и весь внут­рен­ний забор, между дво­ром и ого­ро­дом.

И опять, пре­одо­ле­вая не­мощь и ло­мо­ту, ожи­вил­ся и по­мо­ло­дел не­на­сыт­ный ста­рик. Опять он со­брал уце­лев­ших сы­но­вей и зятей, они раз­би­ра­ли сарай и забор, и он сам возил брев­на на са­ноч­ках, под конец уже толь­ко с Ан­тош­кой своим из 8-⁠го «Г», ко­то­рый здесь не ле­нил­ся.

Избу Мат­ре­ны до весна за­би­ли, и я пе­ре­се­лил­ся к одной из ее зо­ло­вок, не­по­да­ле­ку. Эта зо­лов­ка потом по раз­ным по­во­дам вспо­ми­на­ла что-ни­будь о Мат­ре­не и как-то с новой сто­ро­ны осве­ти­ла мне умер­шую.

— Ефим ее не любил. Го­во­рил: люблю оде­вать­ся куль­тур­но, а она  — кое-как, все по-де­ре­вен­ски. А од­на­во́ мы с ним в город ез­ди­ли, на за­ра­бот­ки, так он себе там су­дар­ку завел, к Мат­ре­не и воз­вра­щать­ся не хотел.

Все от­зы­вы ее о Мат­ре­не были не­одоб­ри­тель­ны: и не­чи­сто­плот­ная она была; и за об­за­во­дом не гна­лась; и не бе­реж­на́я; и даже по­ро­сен­ка не дер­жа­ла, вы­карм­ли­вать по­че­му-то не лю­би­ла; и, глу­пая, по­мо­га­ла чужим людям бес­плат­но (и самый повод вспом­нить Мат­ре­ну выпал  — не­ко­го было до­звать ого­род вспа­хать на себе сохою).

И даже о сер­деч­но­сти и про­сто­те Мат­ре­ны, ко­то­рые зо­лов­ка за ней при­зна­ва­ла, она го­во­ри­ла с пре­зри­тель­ным со­жа­ле­ни­ем.

И толь­ко тут  — из этих не­одоб­ри­тель­ных от­зы­вов зо­лов­ки  — вы­плыл пе­ре­до мною образ Мат­ре­ны, какой я не по­ни­мал ее, даже живя с нею бок o бoк.

В самом деле!  — ведь по­ро­се­нок-то в каж­дой избе! А у нее не было. Что может быть легче  — вы­карм­ли­вать жад­но­го по­ро­сен­ка, ни­че­го в мире не при­зна­ю­ще­го, кроме еды! Три­жды в день ва­рить ему, жить для него и потом за­ре­зать и иметь сало.

А она не имела...

Не гна­лась за об­за­во­дом... Не вы­би­ва­лась, чтобы ку­пить вещи и потом бе­речь их боль­ше своей жизни.

Не гна­лась за на­ря­да­ми. За одеж­дой, при­укра­ши­ва­ю­щей уро­дов и зло­де­ев.

Не по­ня­тая и бро­шен­ная даже мужем своим, схо­ро­нив­шая шесть детей, но не нрав свой об­щи­тель­ный, чужая сест­рам, зо­лов­кам, смеш­ная, по-глу­по­му ра­бо­та­ю­щая на дру­гих бес­плат­но,  — она не ско­пи­ла иму­ще­ства к смер­ти. Гряз­но-белая коза, кол­че­но­гая кошка, фи­ку­сы...

Все мы жили рядом с ней и не по­ня­ли, что есть она тот самый пра­вед­ник, без ко­то­ро­го, по по­сло­ви­це, не стоит село.

Ни город.

Ни вся земля наша.

(А. И. Сол­же­ни­цын «Мат­ре­нин двор»)