Мы оста­лись глаз на глаз.

Не­сколь­ко минут про­дол­жа­лось обо­юд­ное наше мол­ча­ние. Пу­га­чев смот­рел на меня при­сталь­но, из­ред­ка при­щу­ри­вая левый глаз с уди­ви­тель­ным вы­ра­же­ни­ем плу­тов­ства и на­смеш­ли­во­сти. На­ко­нец он за­сме­ял­ся, и с такою не­при­твор­ной ве­се­ло­стию, что и я, глядя на него, стал сме­ять­ся, сам не зная чему.

— Что, ваше бла­го­ро­дие?  — ска­зал он мне.  — Стру­сил ты, при­знай­ся, когда мо­лод­цы мои на­ки­ну­ли тебе ве­рев­ку на шею? Я чаю, небо с ов­чин­ку по­ка­за­лось... А по­ка­чал­ся бы на пе­ре­кла­ди­не, если б не твой слуга. Я тот­час узнал ста­ро­го хрыча. Ну, думал ли ты, ваше бла­го­ро­дие, что че­ло­век, ко­то­рый вывел тебя к умету, был сам ве­ли­кий го­су­дарь? (Тут он взял на себя вид важ­ный и та­ин­ствен­ный.) Ты креп­ко пе­ре­до мною ви­но­ват,  — про­дол­жал он,  — но я по­ми­ло­вал тебя за твою доб­ро­де­тель, за то, что ты ока­зал мне услу­гу, когда при­нуж­ден я был скры­вать­ся от своих не­дру­гов. То ли еще уви­дишь! Так ли еще тебя по­жа­лую, когда по­лу­чу свое го­су­дар­ство! Обе­ща­ешь­ся ли слу­жить мне с усер­ди­ем?

Во­прос мо­шен­ни­ка и его дер­зость по­ка­за­лись мне, так за­бав­ны, что я не мог не усмех­нуть­ся.

— Чему ты усме­ха­ешь­ся?  — спро­сил он меня на­хму­рясь.  — Или ты не ве­ришь, что я ве­ли­кий го­су­дарь? От­ве­чай прямо.

Я сму­тил­ся: при­знать бро­дя­гу го­су­да­рем был я не в со­сто­я­нии: это ка­за­лось мне ма­ло­ду­ши­ем не­про­сти­тель­ным. На­звать его в глаза об­ман­щи­ком  — было под­верг­нуть себя по­ги­бе­ли; и то, на что был я готов под ви­се­ли­цею в гла­зах всего на­ро­да и в пер­вом пылу не­го­до­ва­ния, те­перь ка­за­лось мне бес­по­лез­ной хваст­ли­во­стию. Я ко­ле­бал­ся. Пу­га­чев мрач­но ждал моего от­ве­та. На­ко­нец (и еще ныне с са­мо­до­воль­стви­ем по­ми­наю эту ми­ну­ту) чув­ство долга вос­тор­же­ство­ва­ло во мне над сла­бо­стию че­ло­ве­че­скою. Я от­ве­чал Пу­га­че­ву: «Слу­шай, скажу тебе всю прав­ду. Рас­су­ди, могу ли я при­знать в тебе го­су­да­ря? Ты че­ло­век смыш­ле­ный: ты сам уви­дел бы, что я лу­кав­ствую».

— Кто же я таков, по тво­е­му ра­зу­ме­нию?

— Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шу­тишь опас­ную шутку.

Пу­га­чев взгля­нул на меня быст­ро. «Так ты не ве­ришь,  — ска­зал он,  — чтоб я был го­су­дарь Петр Фе­до­ро­вич? Ну, добро. А разве нет удачи уда­ло­му? Разве в ста­ри­ну Гриш­ка От­ре­пьев не цар­ство­вал? Думай про меня что хо­чешь, а от меня не от­ста­вай. Какое тебе дело до иного-про­че­го? Кто ни поп, тот бать­ка. По­слу­жи мне верой и прав­дою, и я тебя по­жа­лую и в фельд­мар­ша­лы, и в кня­зья. Как ты ду­ма­ешь?»

— Нет,  — от­ве­чал я с твер­до­стию.  — Я при­род­ный дво­ря­нин; я при­ся­гал

го­су­да­ры­не им­пе­ра­три­це: тебе слу­жить не могу. Коли ты в самом деле же­ла­ешь мне добра, так от­пу­сти меня в Орен­бург.

Пу­га­чев за­ду­мал­ся. «А коли от­пу­щу,  — ска­зал он,  — так обе­ща­ешь­ся ли, по край­ней мере, про­тив меня не слу­жить?»

— Как могу тебе в этом обе­щать­ся?  — от­ве­чал я.  — Сам зна­ешь, не моя воля: велят идти про­тив тебя – пойду, де­лать не­че­го. Ты те­перь сам на­чаль­ник, сам тре­бу­ешь по­ви­но­ве­ния от своих. На что это будет по­хо­же, если я от служ­бы от­ка­жусь, когда служ­ба моя по­на­до­бит­ся? Го­ло­ва моя в твоей вла­сти: от­пу­стишь меня  — спа­си­бо; каз­нишь  — Бог тебе судья; а я ска­зал тебе прав­ду.

Моя ис­крен­ность по­ра­зи­ла Пу­га­че­ва. «Так и быть,  — ска­зал он, ударя меня по плечу.  — Каз­нить так каз­нить, ми­ло­вать так ми­ло­вать. Сту­пай себе на все че­ты­ре сто­ро­ны и делай что хо­чешь. Зав­тра при­хо­ди со мною про­стить­ся, а те­перь сту­пай себе спать, и меня уж дрема кло­нит».

(А. С. Пуш­кин. «Ка­пи­тан­ская дочка»)