Тут толь­ко понял Чудик, что  — да, не­взлю­би­ла его сноха. А за что дей­стви­тель­но?

— А вот за то, што ты ни­ка­кой не от­вет­ствен­ный, не ру­ко­во­ди­тель. Знаю я ее, дуру. По­ме­ша­лась на своих от­вет­ствен­ных. А сама-то кто! Бу­фет­чи­ца в управ­ле­нии, шишка на ров­ном месте. На­смот­рит­ся там и на­чи­на­ет... Она и меня-то тоже не­на­ви­дит  — что я не­от­вет­ствен­ный, из де­рев­ни.

— В каком управ­ле­нии-то?

— В этом... горно... Не вы­го­во­рить сей­час. А зачем вы­хо­дить было? Што она, не знала, што ли?

Тут и Чу­ди­ка за­де­ло за живое.

— А в чем дело, во­об­ще-то?  — гром­ко спро­сил он, не брата, кого-то еще...

— Да если хо­ти­те знать, почти все зна­ме­ни­тые люди вышли из де­рев­ни. Как в чер­ной рамке, так смот­ришь  — вы­хо­дец из де­рев­ни. Надо га­зе­ты чи­тать!.. Што ни фи­гу­ра, по­ни­ма­ешь, так  — вы­хо­дец, рано пошел ра­бо­тать.

— А сколь­ко я ей до­ка­зы­вал в де­рев­не-то люди лучше, не­за­но­си­стые.

— А Сте­па­на-то Во­ро­бье­ва пом­нишь? Ты ж знал его...

— Знал, как же.

— Уже там куда де­рев­ня!.. А  — по­жа­луй­ста: Герой Со­вет­ско­го Союза. Де­вять тан­ков уни­что­жил. На таран шел. Ма­те­ри его те­перь по­жиз­нен­но пен­сию будут ше­сть­де­сят руб­лей пла­тить. А раз­уз­на­ли толь­ко не­дав­но, счи­та­ли  — без вести...

— А Мак­си­мов Илья!.. Мы ж вме­сте ухо­ди­ли. По­жа­луй­ста  — ка­ва­лер Славы трех сте­пе­ней. Но про Сте­па­на ей не го­во­ри... Не надо.

— Ладно. А этот-то!..

Долго еще шу­ме­ли воз­буж­ден­ные бра­тья. Чудик даже ходил около крыль­ца и раз­ма­хи­вал ру­ка­ми.

— Де­рев­ня, ви­ди­те ли!.. Да там один воз­дух чего стоит! Утром окно от­кро­ешь  — как, скажи, об­мо­ет тебя всего. Хоть пей его  — до того све­жий да за­па­ши­стый, тра­ва­ми раз­ны­ми пах­нет, цве­та­ми раз­ны­ми...

Потом они уста­ли.

— Крышу-то пе­ре­крыл?  — спро­сил стар­ший брат не­гром­ко.

— Пе­ре­крыл.  — Чудик тоже тихо вздох­нул.  — Ве­ран­ду по­стро­ил  — любо гля­деть. Вый­дешь ве­че­ром на ве­ран­ду... на­чи­на­ешь фан­та­зи­ро­вать: вот бы мать с отцом были бы живые, ты бы с ре­бя­тиш­ка­ми при­е­хал  — си­де­ли бы все на ве­ран­де, чай с ма­ли­ной по­пи­ва­ли. Ма­ли­ны нынче уро­ди­лось про­пасть. Ты, Дмит­рий, не ру­гай­ся с ней, а то она хуже не­взлю­бит. А я как-ни­будь по­лас­ко­вей буду, она, гля­дишь, отой­дет.

— А ведь сама из де­рев­ни!  — как-то тихо и груст­но изу­мил­ся Дмит­рий. А вот... Детей за­му­чи­ла, дурра: од­но­го на пи­а­ни­нах за­му­чи­ла, дру­гую в фи­гур­ное ка­та­ние за­пи­са­ла. Серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся, а  — не скажи, сразу ру­гань.

— Ммх!..  — опять воз­бу­дил­ся Чудик.  — Никак не по­ни­маю эти га­зе­ты: вот, мол, одна такая ра­бо­та­ет в ма­га­зи­не  — гру­бая. Эх, вы!... а она домой при­дет  — такая же. Вот где горе-то! И я не по­ни­маю!  — Чудик тоже стук­нул ку­ла­ком по ко­ле­ну.  — Не по­ни­маю: по­че­му они стали злые?

Когда утром Чудик проснул­ся, ни­ко­го в квар­ти­ре не было: брат Дмит­рий ушел на ра­бо­ту, сноха тоже, дети, по­стар­ше, иг­ра­ли во дворе, ма­лень­ко­го от­нес­ли в ясли.

Чудик при­брал по­стель, умыл­ся и стал ду­мать, что бы такое при­ят­ное сде­лать снохе. Тут на глаза ему по­па­лась дет­ская ко­ляс­ка. «Эге!  — по­ду­мал Чудик.  — Раз­ри­сую-ка я ее». Он дома так раз­ри­со­вал печь, что все ди­ви­лись. Нашел ре­бя­чьи крас­ки, ки­сточ­ку и при­нял­ся за дело. Через час все было кон­че­но: ко­ляс­ку не узнать. По верху ко­ля­соч­ки Чудик пу­стил жу­рав­ли­ков стай­ку угол­ком; по низу  — цве­точ­ки раз­ные, трав­ку-му­рав­ку, пару пе­туш­ков, цып­ля­ток... Осмот­рел ко­ляс­ку со всех сто­рон  — за­гля­де­нье. Не ко­ля­соч­ка, а иг­руш­ка. Пред­ста­вил, как будет при­ят­но изум­ле­на сноха, усмех­нул­ся.

— А ты го­во­ришь  — де­рев­ня. Чу­дач­ка.  — Он хотел мира со сно­хой. Ре­бе­но­чек-то, как в кор­зи­ноч­ке, будет.

Весь день Чудик ходил по го­ро­ду, гла­зел на вит­ри­ны. Купил катер пле­мян­ни­ку, хо­ро­шень­кий такой ка­те­рок, белый, с лам­поч­кой. «Я его тоже раз­ри­сую»,  — думал.

Часов в шесть Чудик при­шел к брату. Взо­шел на крыль­цо и услы­шал, что брат Дмит­рий ру­га­ет­ся с женой. Впро­чем, ру­га­лась жена, а брат Дмит­рий толь­ко по­вто­рял:

— Да ну, что тут!.. Да ладно... Сонь... Ладно уж...

— Чтоб зав­тра же этого ду­ра­ка не было здесь!  — кри­ча­ла Софья Ива­нов­на.

— Зав­тра же пусть уез­жа­ет!

— Да ладно тебе!.. Сонь...

— Не ладно! Не ладно! Пусть не до­жи­да­ет­ся  — вы­ки­ну его че­мо­дан к чер­то­вой ма­те­ри, и все!

Чудик по­спе­шил сойти с крыль­ца... А даль­ше не знал, что де­лать. Опять ему стало боль­но. Когда его не­на­ви­де­ли, ему было очень боль­но. И страш­но. Ка­за­лось: ну, те­перь все, зачем же жить? И хо­те­лось куда-ни­будь уйти по­даль­ше от людей, ко­то­рые не­на­ви­дят его или сме­ют­ся.

— Да по­че­му же я такой есть-то?  — горь­ко шеп­тал он, сидя в са­рай­чи­ке. Надо бы до­га­дать­ся: не пой­мет ведь она, не пой­мет на­род­но­го твор­че­ства.

Он до­си­дел в са­рай­чи­ке до­тем­на. И серд­це все бо­ле­ло. Потом при­шел брат Дмит­рий. Не уди­вил­ся  — как будто знал, что брат Ва­си­лий давно уж сидит в са­рай­чи­ке.

— Вот...  — ска­зал он.  — Это... опять рас­шу­ме­лась. Ко­ляс­ку-то... не надо бы уж.

— Я думал, ей по­гля­нет­ся. Поеду я, брат­ка.

Брат Дмит­рий вздох­нул... И ни­че­го не ска­зал.

Домой Чудик при­е­хал, когда шел ряс­ный пар­ной дож­дик. Чудик вышел из ав­то­бу­са, снял новые бо­тин­ки, по­бе­жал по теп­лой мок­рой земле  — в одной руке че­мо­дан, в дру­гой бо­тин­ки. Под­пры­ги­вал и пел гром­ко:

То­по­ля-а а, то­по­ля а...

С од­но­го края небо уже очи­сти­лось, го­лу­бе­ло, и близ­ко где-то было сол­ныш­ко. И дож­дик редел, шле­пал круп­ны­ми кап­ля­ми в лужи; в них взду­ва­лись и ло­па­лись пу­зы­ри.

В одном месте Чудик по­скольз­нул­ся, чуть не упал.

Звали его Ва­си­лий Его­рыч Кня­зев. Было ему трид­цать де­вять лет от роду. Он ра­бо­тал ки­но­ме­ха­ни­ком в селе. Обо­жал сы­щи­ков и собак. В дет­стве меч­тал быть шпи­о­ном.

(В. М. Шук­шин «Чудик»)

Тут толь­ко понял Чудик, что  — да, не­взлю­би­ла его сноха. А за что дей­стви­тель­но?

— А вот за то, што ты ни­ка­кой не от­вет­ствен­ный, не ру­ко­во­ди­тель. Знаю я ее, дуру. По­ме­ша­лась на своих от­вет­ствен­ных. А сама-то кто! Бу­фет­чи­ца в управ­ле­нии, шишка на ров­ном месте. На­смот­рит­ся там и на­чи­на­ет... Она и меня-то тоже не­на­ви­дит  — что я не­от­вет­ствен­ный, из де­рев­ни.

— В каком управ­ле­нии-то?

— В этом... горно... Не вы­го­во­рить сей­час. А зачем вы­хо­дить было? Што она, не знала, што ли?

Тут и Чу­ди­ка за­де­ло за живое.

— А в чем дело, во­об­ще-то?  — гром­ко спро­сил он, не брата, кого-то еще...

— Да если хо­ти­те знать, почти все зна­ме­ни­тые люди вышли из де­рев­ни. Как в чер­ной рамке, так смот­ришь  — вы­хо­дец из де­рев­ни. Надо га­зе­ты чи­тать!.. Што ни фи­гу­ра, по­ни­ма­ешь, так  — вы­хо­дец, рано пошел ра­бо­тать.

— А сколь­ко я ей до­ка­зы­вал в де­рев­не-то люди лучше, не­за­но­си­стые.

— А Сте­па­на-то Во­ро­бье­ва пом­нишь? Ты ж знал его...

— Знал, как же.

— Уже там куда де­рев­ня!.. А  — по­жа­луй­ста: Герой Со­вет­ско­го Союза. Де­вять тан­ков уни­что­жил. На таран шел. Ма­те­ри его те­перь по­жиз­нен­но пен­сию будут ше­сть­де­сят руб­лей пла­тить. А раз­уз­на­ли толь­ко не­дав­но, счи­та­ли  — без вести...

— А Мак­си­мов Илья!.. Мы ж вме­сте ухо­ди­ли. По­жа­луй­ста  — ка­ва­лер Славы трех сте­пе­ней. Но про Сте­па­на ей не го­во­ри... Не надо.

— Ладно. А этот-то!..

Долго еще шу­ме­ли воз­буж­ден­ные бра­тья. Чудик даже ходил около крыль­ца и раз­ма­хи­вал ру­ка­ми.

— Де­рев­ня, ви­ди­те ли!.. Да там один воз­дух чего стоит! Утром окно от­кро­ешь  — как, скажи, об­мо­ет тебя всего. Хоть пей его  — до того све­жий да за­па­ши­стый, тра­ва­ми раз­ны­ми пах­нет, цве­та­ми раз­ны­ми...

Потом они уста­ли.

— Крышу-то пе­ре­крыл?  — спро­сил стар­ший брат не­гром­ко.

— Пе­ре­крыл.  — Чудик тоже тихо вздох­нул.  — Ве­ран­ду по­стро­ил  — любо гля­деть. Вый­дешь ве­че­ром на ве­ран­ду... на­чи­на­ешь фан­та­зи­ро­вать: вот бы мать с отцом были бы живые, ты бы с ре­бя­тиш­ка­ми при­е­хал  — си­де­ли бы все на ве­ран­де, чай с ма­ли­ной по­пи­ва­ли. Ма­ли­ны нынче уро­ди­лось про­пасть. Ты, Дмит­рий, не ру­гай­ся с ней, а то она хуже не­взлю­бит. А я как-ни­будь по­лас­ко­вей буду, она, гля­дишь, отой­дет.

— А ведь сама из де­рев­ни!  — как-то тихо и груст­но изу­мил­ся Дмит­рий. А вот... Детей за­му­чи­ла, дурра: од­но­го на пи­а­ни­нах за­му­чи­ла, дру­гую в фи­гур­ное ка­та­ние за­пи­са­ла. Серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся, а  — не скажи, сразу ру­гань.

— Ммх!..  — опять воз­бу­дил­ся Чудик.  — Никак не по­ни­маю эти га­зе­ты: вот, мол, одна такая ра­бо­та­ет в ма­га­зи­не  — гру­бая. Эх, вы!... а она домой при­дет  — такая же. Вот где горе-то! И я не по­ни­маю!  — Чудик тоже стук­нул ку­ла­ком по ко­ле­ну.  — Не по­ни­маю: по­че­му они стали злые?

Когда утром Чудик проснул­ся, ни­ко­го в квар­ти­ре не было: брат Дмит­рий ушел на ра­бо­ту, сноха тоже, дети, по­стар­ше, иг­ра­ли во дворе, ма­лень­ко­го от­нес­ли в ясли.

Чудик при­брал по­стель, умыл­ся и стал ду­мать, что бы такое при­ят­ное сде­лать снохе. Тут на глаза ему по­па­лась дет­ская ко­ляс­ка. «Эге!  — по­ду­мал Чудик.  — Раз­ри­сую-ка я ее». Он дома так раз­ри­со­вал печь, что все ди­ви­лись. Нашел ре­бя­чьи крас­ки, ки­сточ­ку и при­нял­ся за дело. Через час все было кон­че­но: ко­ляс­ку не узнать. По верху ко­ля­соч­ки Чудик пу­стил жу­рав­ли­ков стай­ку угол­ком; по низу  — цве­точ­ки раз­ные, трав­ку-му­рав­ку, пару пе­туш­ков, цып­ля­ток... Осмот­рел ко­ляс­ку со всех сто­рон  — за­гля­де­нье. Не ко­ля­соч­ка, а иг­руш­ка. Пред­ста­вил, как будет при­ят­но изум­ле­на сноха, усмех­нул­ся.

— А ты го­во­ришь  — де­рев­ня. Чу­дач­ка.  — Он хотел мира со сно­хой. Ре­бе­но­чек-то, как в кор­зи­ноч­ке, будет.

Весь день Чудик ходил по го­ро­ду, гла­зел на вит­ри­ны. Купил катер пле­мян­ни­ку, хо­ро­шень­кий такой ка­те­рок, белый, с лам­поч­кой. «Я его тоже раз­ри­сую»,  — думал.

Часов в шесть Чудик при­шел к брату. Взо­шел на крыль­цо и услы­шал, что брат Дмит­рий ру­га­ет­ся с женой. Впро­чем, ру­га­лась жена, а брат Дмит­рий толь­ко по­вто­рял:

— Да ну, что тут!.. Да ладно... Сонь... Ладно уж...

— Чтоб зав­тра же этого ду­ра­ка не было здесь!  — кри­ча­ла Софья Ива­нов­на.

— Зав­тра же пусть уез­жа­ет!

— Да ладно тебе!.. Сонь...

— Не ладно! Не ладно! Пусть не до­жи­да­ет­ся  — вы­ки­ну его че­мо­дан к чер­то­вой ма­те­ри, и все!

Чудик по­спе­шил сойти с крыль­ца... А даль­ше не знал, что де­лать. Опять ему стало боль­но. Когда его не­на­ви­де­ли, ему было очень боль­но. И страш­но. Ка­за­лось: ну, те­перь все, зачем же жить? И хо­те­лось куда-ни­будь уйти по­даль­ше от людей, ко­то­рые не­на­ви­дят его или сме­ют­ся.

— Да по­че­му же я такой есть-то?  — горь­ко шеп­тал он, сидя в са­рай­чи­ке. Надо бы до­га­дать­ся: не пой­мет ведь она, не пой­мет на­род­но­го твор­че­ства.

Он до­си­дел в са­рай­чи­ке до­тем­на. И серд­це все бо­ле­ло. Потом при­шел брат Дмит­рий. Не уди­вил­ся  — как будто знал, что брат Ва­си­лий давно уж сидит в са­рай­чи­ке.

— Вот...  — ска­зал он.  — Это... опять рас­шу­ме­лась. Ко­ляс­ку-то... не надо бы уж.

— Я думал, ей по­гля­нет­ся. Поеду я, брат­ка.

Брат Дмит­рий вздох­нул... И ни­че­го не ска­зал.

Домой Чудик при­е­хал, когда шел ряс­ный пар­ной дож­дик. Чудик вышел из ав­то­бу­са, снял новые бо­тин­ки, по­бе­жал по теп­лой мок­рой земле  — в одной руке че­мо­дан, в дру­гой бо­тин­ки. Под­пры­ги­вал и пел гром­ко:

То­по­ля-а а, то­по­ля а...

С од­но­го края небо уже очи­сти­лось, го­лу­бе­ло, и близ­ко где-то было сол­ныш­ко. И дож­дик редел, шле­пал круп­ны­ми кап­ля­ми в лужи; в них взду­ва­лись и ло­па­лись пу­зы­ри.

В одном месте Чудик по­скольз­нул­ся, чуть не упал.

Звали его Ва­си­лий Его­рыч Кня­зев. Было ему трид­цать де­вять лет от роду. Он ра­бо­тал ки­но­ме­ха­ни­ком в селе. Обо­жал сы­щи­ков и собак. В дет­стве меч­тал быть шпи­о­ном.

(В. М. Шук­шин «Чудик»)

*Здесь: чет­верть рубля, два­дцать пять ко­пе­ек.

*Здесь: чет­верть рубля, два­дцать пять ко­пе­ек.