Эраст хотел про­стить­ся и с Ли­зи­ною ма­те­рью, ко­то­рая не могла от слез удер­жать­ся, слыша, что лас­ко­вый, при­го­жий барин ее дол­жен ехать на войну. Он при­ну­дил ее взять у него не­сколь­ко денег, ска­зав: «Я не хочу, чтобы Лиза в мое от­сут­ствие про­да­ва­ла ра­бо­ту свою, ко­то­рая, по уго­во­ру, при­над­ле­жит мне». Ста­руш­ка осы­па­ла его бла­го­сло­ве­ни­я­ми. «Дай Гос­по­ди,  — го­во­ри­ла она,  — чтобы ты к нам бла­го­по­луч­но воз­вра­тил­ся и чтобы я тебя еще раз уви­де­ла в здеш­ней жизни! Авось-либо моя Лиза к тому вре­ме­ни най­дет себе же­ни­ха по мыс­лям. Как бы я бла­го­да­ри­ла Бога, если б ты при­е­хал к нашей сва­дьбе! Когда же у Лизы будут дети, знай, барин, что ты дол­жен кре­стить их! Ах! Мне бы очень хо­те­лось до­жить до этого!» Лиза сто­я­ла подле ма­те­ри и не смела взгля­нуть на нее. Чи­та­тель легко может во­об­ра­зить себе, что она чув­ство­ва­ла в сию ми­ну­ту.

Но что же чув­ство­ва­ла она тогда, когда Эраст, обняв ее в по­след­ний раз, в по­след­ний раз при­жав к сво­е­му серд­цу, ска­зал: «Про­сти, Лиза!..» Какая тро­га­тель­ная кар­ти­на! Утрен­няя заря, как алое море, раз­ли­ва­лась по во­сточ­но­му небу. Эраст стоял под вет­вя­ми вы­со­ко­го дуба, держа в объ­я­ти­ях свою бед­ную, том­ную, го­рест­ную по­дру­гу, ко­то­рая, про­ща­ясь с ним, про­ща­лась с душою своею. Вся на­ту­ра пре­бы­ва­ла в мол­ча­нии.

Лиза ры­да­ла  — Эраст пла­кал  — оста­вил ее  — она упала  — стала на ко­ле­ни, под­ня­ла руки к небу и смот­ре­ла на Эра­с­та, ко­то­рый уда­лял­ся  — далее  — далее  — и, на­ко­нец, скрыл­ся  — вос­си­я­ло солн­це, и Лиза, остав­лен­ная, бед­ная, ли­ши­лась чувств и па­мя­ти.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

На­ко­нец пять дней сряду она не ви­да­ла его и была в ве­ли­чай­шем бес­по­кой­стве; в ше­стой при­шел он с пе­чаль­ным лицом и ска­зал ей: «Лю­без­ная Лиза! Мне долж­но на не­сколь­ко вре­ме­ни с тобою про­стить­ся. Ты зна­ешь, что у нас война, я в служ­бе, полк мой идет в поход». Лиза по­блед­не­ла и едва не упала в об­мо­рок.

Эраст лас­кал ее, го­во­рил, что он все­гда будет лю­бить милую Лизу и на­де­ет­ся по воз­вра­ще­нии своем уже ни­ко­гда с нею не рас­ста­вать­ся. Долго она мол­ча­ла, потом за­ли­лась горь­ки­ми сле­за­ми, схва­ти­ла руку его и, взгля­нув на него со всею неж­но­стию любви, спро­си­ла: «Тебе нель­зя остать­ся?»  — «Могу,  — от­ве­чал он,  — но толь­ко с ве­ли­чай­шим бес­сла­ви­ем, с ве­ли­чай­шим пят­ном для моей чести. Все будут пре­зи­рать меня; все будут гну­шать­ся мною, как тру­сом, как не­до­стой­ным сыном оте­че­ства».  — «Ах, когда так,— ска­за­ла Лиза,— то по­ез­жай, по­ез­жай, куда Бог велит! Но тебя могут убить».  — «Смерть за оте­че­ство не страш­на,

лю­без­ная Лиза».  — «Я умру, как скоро тебя не будет на свете».— «Но зачем это ду­мать? Я на­де­юсь остать­ся жив, на­де­юсь воз­вра­тить­ся к тебе, моему другу».  — «Дай Бог! Дай Бог! Вся­кий день, вся­кий час буду о том мо­лить­ся. Ах, для чего не умею ни чи­тать, ни пи­сать! Ты бы уве­дом­лял меня обо всем, что с тобою слу­чит­ся, а я пи­са­ла бы к тебе  — о сле­зах своих!»  — «Нет, бе­ре­ги себя, Лиза, бе­ре­ги для друга тво­е­го. Я не хочу, чтобы ты без меня пла­ка­ла».  — «Же­сто­кий че­ло­век! Ты ду­ма­ешь ли­шить меня и этой от­ра­ды! Нет! Рас­став­шись с тобою, разве тогда пе­ре­ста­ну пла­кать, когда вы­сох­нет серд­це мое».  — «Думай о при­ят­ной ми­ну­те, в ко­то­рую опять мы уви­дим­ся».  — «Буду, буду ду­мать об ней! Ах, если бы она при­ш­ла ско­рее! Лю­без­ный, милый Эраст! Помни, помни свою бед­ную Лизу, ко­то­рая любит тебя более не­же­ли самое себя!»

Но я не могу опи­сать всего, что они при сем слу­чае го­во­ри­ли. На дру­гой день над­ле­жа­ло быть по­след­не­му сви­да­нию.

Эраст хотел про­стить­ся и с Ли­зи­ною ма­те­рью, ко­то­рая не могла от слез удер­жать­ся, слыша, что лас­ко­вый, при­го­жий барин ее дол­жен ехать на войну. Он при­ну­дил ее взять у него не­сколь­ко денег, ска­зав: «Я не хочу, чтобы Лиза в мое от­сут­ствие про­да­ва­ла ра­бо­ту свою, ко­то­рая, по уго­во­ру, при­над­ле­жит мне». Ста­руш­ка осы­па­ла его бла­го­сло­ве­ни­я­ми. «Дай Гос­по­ди,— го­во­ри­ла она,  — чтобы ты к нам бла­го­по­луч­но воз­вра­тил­ся и чтобы я тебя еще раз уви­де­ла в здеш­ней жизни! Авось-либо моя Лиза к тому вре­ме­ни най­дет себе же­ни­ха по мыс­лям. Как бы я бла­го­да­ри­ла Бога, если б ты при­е­хал к нашей сва­дьбе! Когда же у Лизы будут дети, знай, барин, что ты дол­жен кре­стить их! Ах! Мне бы очень хо­те­лось до­жить до этого!» Лиза сто­я­ла подле ма­те­ри и не смела взгля­нуть на нее. Чи­та­тель легко может во­об­ра­зить себе, что она чув­ство­ва­ла в сию ми­ну­ту.

Но что же чув­ство­ва­ла она тогда, когда Эраст, обняв ее в по­след­ний раз, в по­след­ний раз при­жав к сво­е­му серд­цу, ска­зал: «Про­сти, Лиза!..» Какая тро­га­тель­ная кар­ти­на! Утрен­няя заря, как алое море, раз­ли­ва­лась по во­сточ­но­му небу. Эраст стоял под вет­вя­ми вы­со­ко­го дуба, держа в объ­я­ти­ях свою блед­ную, том­ную, го­рест­ную по­дру­гу, ко­то­рая, про­ща­ясь с ним, про­ща­лась с душою своею. Вся на­ту­ра пре­бы­ва­ла в мол­ча­нии. Лиза ры­да­ла  — Эраст пла­кал  — оста­вил ее  — она упала  — стала на ко­ле­ни,

под­ня­ла руки к небу и смот­ре­ла на Эра­с­та, ко­то­рый уда­лял­ся  — далее  — далее  — и, на­ко­нец, скрыл­ся  — вос­си­я­ло солн­це, и Лиза, остав­лен­ная, бед­ная, ли­ши­лась чувств и па­мя­ти.

(Н. М. Ка­рам­зин, «Бед­ная Лиза»)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

Ге­не­ра­лы по­ник­ли го­ло­ва­ми. Все, на что бы они ни об­ра­ти­ли взоры,  — все сви­де­тель­ство­ва­ло об еде. Соб­ствен­ные их мысли зло­умыш­ля­ли про­тив них, ибо как они ни ста­ра­лись от­го­нять пред­став­ле­ния о биф­штек­сах, но пред­став­ле­ния эти про­би­ва­ли себе путь на­силь­ствен­ным об­ра­зом.

И вдруг ге­не­ра­ла, ко­то­рый был учи­те­лем кал­ли­гра­фии, оза­ри­ло вдох­но­ве­ние...

— А что, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство,  — ска­зал он ра­дост­но,  — если бы нам найти му­жи­ка?

— То есть как же... му­жи­ка?

— Ну, да, про­сто­го му­жи­ка... какие обык­но­вен­но бы­ва­ют му­жи­ки! Он бы нам сей­час и булок бы подал, и ряб­чи­ков бы на­ло­вил, и рыбы!

— Гм... му­жи­ка... но где же его взять, этого му­жи­ка, когда его нет?

— Как нет му­жи­ка  — мужик везде есть, стоит толь­ко по­ис­кать его! На­вер­ное, он где-ни­будь спря­тал­ся, от ра­бо­ты от­лы­ни­ва­ет!

Мысль эта до того обод­ри­ла ге­не­ра­лов, что они вско­чи­ли как встре­пан­ные и пу­сти­лись отыс­ки­вать му­жи­ка.

Долго они бро­ди­ли по ост­ро­ву без вся­ко­го успе­ха, но, на­ко­нец, ост­рый запах мя­кин­но­го хлеба и кис­лой ов­чи­ны навел их на след. Под де­ре­вом, брю­хом квер­ху и под­ло­жив под го­ло­ву кулак, спал гро­мад­ней­ший му­жи­чи­на и самым на­халь­ным об­ра­зом укло­нял­ся от ра­бо­ты. Не­го­до­ва­нию ге­не­ра­лов пре­де­ла не было.

— Спишь, ле­же­бок!  — на­ки­ну­лись они на него,  — не­бось и ухом не ве­дешь, что тут два ге­не­ра­ла вто­рые сутки с го­ло­да уми­ра­ют! сей­час марш ра­бо­тать!

Встал му­жи­чи­на: видит, что ге­не­ра­лы стро­гие. Хотел было дать от них стреч­ка, но они так и за­ко­че­не­ли, вце­пив­шись в него.

И зачал он перед ними дей­ство­вать.

Полез спер­ва-на­пер­во на де­ре­во и на­рвал ге­не­ра­лам по де­сят­ку самых спе­лых яб­ло­ков, а себе взял одно, кис­лое. Потом по­ко­пал­ся в земле  — и добыл от­ту­да кар­то­фе­лю; потом взял два куска де­ре­ва, потер их друг об друж­ку  — и из­влек огонь. Потом из соб­ствен­ных волос сде­лал силок и пой­мал ряб­чи­ка. На­ко­нец, раз­вел огонь и напек столь­ко раз­ной про­ви­зии, что ге­не­ра­лам при­шло даже на мысль: «Не дать ли и ту­не­яд­цу ча­стич­ку?»

Смот­ре­ли ге­не­ра­лы на эти му­жиц­кие ста­ра­ния, и серд­ца у них ве­се­ло иг­ра­ли. Они уже за­бы­ли, что вчера чуть не умер­ли с го­ло­ду, а ду­ма­ли: «Вот как оно хо­ро­шо быть ге­не­ра­ла­ми  — нигде не про­па­дешь!»

— До­воль­ны ли вы, гос­по­да ге­не­ра­лы?  — спра­ши­вал между тем му­жи­чи­на-ле­же­бок.

— До­воль­ны, лю­без­ный друг, видим твое усер­дие!  — от­ве­ча­ли ге­не­ра­лы.

— Не поз­во­ли­те ли те­перь от­дох­нуть?

— От­дох­ни, дру­жок, толь­ко свей пре­жде ве­ре­воч­ку.

На­брал сей­час му­жи­чи­на дикой ко­ноп­ли, раз­мо­чил в воде, по­ко­ло­тил, помял  — и к ве­че­ру ве­рев­ка была го­то­ва. Этою ве­рев­кою ге­не­ра­лы при­вя­за­ли му­жи­чи­ну к де­ре­ву, чтоб не убег, а сами легли спать.

М. Е. Сал­ты­ков—Щед­рин «По­весть о том, как один мужик двух ге­не­ра­лов про­кор­мил»

Спор шел об избе: кому она  — сест­ре или при­ем­ной до­че­ри. Уж дело упи­ра­лось пи­сать в суд, но при­ми­ри­лись, рас­су­дя, что суд от­даст избу не тем и не дру­гим, а сель­со­ве­ту. Сдел­ка со­сто­я­лась. Козу за­бра­ла одна сест­ра, избу  — са­пож­ник с женою, а в зачет Фад­де­е­вой доли, что он «»зесь каж­дое брев­ныш­ко сво­и­ми ру­ка­ми пе­ре­нян­чил», пошла уже све­зен­ная гор­ни­ца, и еще усту­пи­ли ему сарай, где жила коза, и весь внут­рен­ний забор, между дво­ром и ого­ро­дом.

И опять, пре­одо­ле­вая не­мощь и ло­мо­ту, ожи­вил­ся и по­мо­ло­дел не­на­сыт­ный ста­рик. Опять он со­брал уце­лев­ших сы­но­вей и зятей, они раз­би­ра­ли сарай и забор, и он сам возил брев­на на са­ноч­ках, под конец уже толь­ко с Ан­тош­кой своим из 8-⁠го «Г», ко­то­рый здесь не ле­нил­ся.

Избу Мат­ре­ны до весна за­би­ли, и я пе­ре­се­лил­ся к одной из ее зо­ло­вок, не­по­да­ле­ку. Эта зо­лов­ка потом по раз­ным по­во­дам вспо­ми­на­ла что-ни­будь о Мат­ре­не и как-то с новой сто­ро­ны осве­ти­ла мне умер­шую.

— Ефим ее не любил. Го­во­рил: люблю оде­вать­ся куль­тур­но, а она  — кое-как, все по-де­ре­вен­ски. А од­на­во́ мы с ним в город ез­ди­ли, на за­ра­бот­ки, так он себе там су­дар­ку завел, к Мат­ре­не и воз­вра­щать­ся не хотел.

Все от­зы­вы ее о Мат­ре­не были не­одоб­ри­тель­ны: и не­чи­сто­плот­ная она была; и за об­за­во­дом не гна­лась; и не бе­реж­на́я; и даже по­ро­сен­ка не дер­жа­ла, вы­карм­ли­вать по­че­му-то не лю­би­ла; и, глу­пая, по­мо­га­ла чужим людям бес­плат­но (и самый повод вспом­нить Мат­ре­ну выпал  — не­ко­го было до­звать ого­род вспа­хать на себе сохою).

И даже о сер­деч­но­сти и про­сто­те Мат­ре­ны, ко­то­рые зо­лов­ка за ней при­зна­ва­ла, она го­во­ри­ла с пре­зри­тель­ным со­жа­ле­ни­ем.

И толь­ко тут  — из этих не­одоб­ри­тель­ных от­зы­вов зо­лов­ки  — вы­плыл пе­ре­до мною образ Мат­ре­ны, какой я не по­ни­мал ее, даже живя с нею бок o бoк.

В самом деле!  — ведь по­ро­се­нок-то в каж­дой избе! А у нее не было. Что может быть легче  — вы­карм­ли­вать жад­но­го по­ро­сен­ка, ни­че­го в мире не при­зна­ю­ще­го, кроме еды! Три­жды в день ва­рить ему, жить для него и потом за­ре­зать и иметь сало.

А она не имела...

Не гна­лась за об­за­во­дом... Не вы­би­ва­лась, чтобы ку­пить вещи и потом бе­речь их боль­ше своей жизни.

Не гна­лась за на­ря­да­ми. За одеж­дой, при­укра­ши­ва­ю­щей уро­дов и зло­де­ев.

Не по­ня­тая и бро­шен­ная даже мужем своим, схо­ро­нив­шая шесть детей, но не нрав свой об­щи­тель­ный, чужая сест­рам, зо­лов­кам, смеш­ная, по-глу­по­му ра­бо­та­ю­щая на дру­гих бес­плат­но,  — она не ско­пи­ла иму­ще­ства к смер­ти. Гряз­но-белая коза, кол­че­но­гая кошка, фи­ку­сы...

Все мы жили рядом с ней и не по­ня­ли, что есть она тот самый пра­вед­ник, без ко­то­ро­го, по по­сло­ви­це, не стоит село.

Ни город.

Ни вся земля наша.

(А. И. Сол­же­ни­цын «Мат­ре­нин двор»)

Вот мой Пла­тон Ми­хай­лыч.

Ба!

Друг ста­рый, мы давно зна­ко­мы, вот судь­ба!

Здо­ро­во, Чац­кий, брат!

Пла­тон лю­без­ный, слав­но.

По­хваль­ный лист тебе: ве­дешь себя ис­прав­но.

Как ви­дишь, брат:

Мос­ков­ский жи­тель и женат.

Забыт шум ла­гер­ный, то­ва­ри­щи и бра­тья?

Спо­ко­ен и ленив?

Нет, есть-таки за­ня­тья:

На флей­те я твер­жу дуэт

А-⁠моль­ный...

Что твер­дил назад тому пять лет?

Ну, по­сто­ян­ный вкус! в му­жьях всего до­ро­же!

Брат, же­нишь­ся, тогда меня вспо­мянь!

От скуки бу­дешь ты сви­стеть одно и то же.

От скуки! как? уж ты ей пла­тишь дань?

Пла­тон Ми­хай­лыч мой к за­ня­тьям скло­нен раз­ным,

Ко­то­рых нет те­перь; к уче­ньям и смот­рам,

К ма­не­жу... ино­гда ску­ча­ет по утрам.

А кто, лю­без­ный друг, велит тебе быть празд­ным?

В полк, эс­кад­рон дадут. Ты обер или штаб?

Пла­тон Ми­хай­лыч мой здо­ро­вьем очень слаб.

Здо­ро­вьем слаб! Давно ли?

Все рю­ма­тизм и го­лов­ные боли.

Дви­же­нья более. В де­рев­ню, в теп­лый край.

Будь чаще на коне. Де­рев­ня летом  — рай.

Пла­тон Ми­хай­лыч город любит,

Моск­ву; за что в глуши он дни свои по­гу­бит!

Моск­ву и город... Ты чудак!

А пом­нишь преж­нее?

Да, брат, те­перь не так...

Ах! мой дру­жо­чек!

Здесь так свежо, что мочи нет,

Ты рас­пах­нул­ся весь и рас­стег­нул жилет.

Те­перь, брат, я не тот...

По­слу­шай­ся разо­чек,

Мой милый, за­стег­нись ско­рей.

Сей­час.

Да отой­ди по­даль­ше от две­рей,

Сквоз­ной там ветер дует сзади!

Те­перь, брат, я не тот...

Мой ангел, Бога ради

От двери даль­ше отой­ди.

Ах! ма­туш­ка!

Ну, Бог тебя суди;

Уж точно, стал не тот в ко­рот­кое ты время;

Не в про­шлом ли году, в конце,

В полку тебя я знал? лишь утро: ногу в стре­мя

И но­сишь­ся на бор­зом же­реб­це;

Осен­ний ветер дуй, хоть спе­ре­ди, хоть с тыла.

Эх! бра­тец! слав­ное тогда житье-то было.

(А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»)

Тут толь­ко понял Чудик, что  — да, не­взлю­би­ла его сноха. А за что дей­стви­тель­но?

— А вот за то, што ты ни­ка­кой не от­вет­ствен­ный, не ру­ко­во­ди­тель. Знаю я ее, дуру. По­ме­ша­лась на своих от­вет­ствен­ных. А сама-то кто! Бу­фет­чи­ца в управ­ле­нии, шишка на ров­ном месте. На­смот­рит­ся там и на­чи­на­ет... Она и меня-то тоже не­на­ви­дит  — что я не­от­вет­ствен­ный, из де­рев­ни.

— В каком управ­ле­нии-то?

— В этом... горно... Не вы­го­во­рить сей­час. А зачем вы­хо­дить было? Што она, не знала, што ли?

Тут и Чу­ди­ка за­де­ло за живое.

— А в чем дело, во­об­ще-то?  — гром­ко спро­сил он, не брата, кого-то еще...

— Да если хо­ти­те знать, почти все зна­ме­ни­тые люди вышли из де­рев­ни. Как в чер­ной рамке, так смот­ришь  — вы­хо­дец из де­рев­ни. Надо га­зе­ты чи­тать!.. Што ни фи­гу­ра, по­ни­ма­ешь, так  — вы­хо­дец, рано пошел ра­бо­тать.

— А сколь­ко я ей до­ка­зы­вал в де­рев­не-то люди лучше, не­за­но­си­стые.

— А Сте­па­на-то Во­ро­бье­ва пом­нишь? Ты ж знал его...

— Знал, как же.

— Уже там куда де­рев­ня!.. А  — по­жа­луй­ста: Герой Со­вет­ско­го Союза. Де­вять тан­ков уни­что­жил. На таран шел. Ма­те­ри его те­перь по­жиз­нен­но пен­сию будут ше­сть­де­сят руб­лей пла­тить. А раз­уз­на­ли толь­ко не­дав­но, счи­та­ли  — без вести...

— А Мак­си­мов Илья!.. Мы ж вме­сте ухо­ди­ли. По­жа­луй­ста  — ка­ва­лер Славы трех сте­пе­ней. Но про Сте­па­на ей не го­во­ри... Не надо.

— Ладно. А этот-то!..

Долго еще шу­ме­ли воз­буж­ден­ные бра­тья. Чудик даже ходил около крыль­ца и раз­ма­хи­вал ру­ка­ми.

— Де­рев­ня, ви­ди­те ли!.. Да там один воз­дух чего стоит! Утром окно от­кро­ешь  — как, скажи, об­мо­ет тебя всего. Хоть пей его  — до того све­жий да за­па­ши­стый, тра­ва­ми раз­ны­ми пах­нет, цве­та­ми раз­ны­ми...

Потом они уста­ли.

— Крышу-то пе­ре­крыл?  — спро­сил стар­ший брат не­гром­ко.

— Пе­ре­крыл.  — Чудик тоже тихо вздох­нул.  — Ве­ран­ду по­стро­ил  — любо гля­деть. Вый­дешь ве­че­ром на ве­ран­ду... на­чи­на­ешь фан­та­зи­ро­вать: вот бы мать с отцом были бы живые, ты бы с ре­бя­тиш­ка­ми при­е­хал  — си­де­ли бы все на ве­ран­де, чай с ма­ли­ной по­пи­ва­ли. Ма­ли­ны нынче уро­ди­лось про­пасть. Ты, Дмит­рий, не ру­гай­ся с ней, а то она хуже не­взлю­бит. А я как-ни­будь по­лас­ко­вей буду, она, гля­дишь, отой­дет.

— А ведь сама из де­рев­ни!  — как-то тихо и груст­но изу­мил­ся Дмит­рий. А вот... Детей за­му­чи­ла, дурра: од­но­го на пи­а­ни­нах за­му­чи­ла, дру­гую в фи­гур­ное ка­та­ние за­пи­са­ла. Серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся, а  — не скажи, сразу ру­гань.

— Ммх!..  — опять воз­бу­дил­ся Чудик.  — Никак не по­ни­маю эти га­зе­ты: вот, мол, одна такая ра­бо­та­ет в ма­га­зи­не  — гру­бая. Эх, вы!... а она домой при­дет  — такая же. Вот где горе-то! И я не по­ни­маю!  — Чудик тоже стук­нул ку­ла­ком по ко­ле­ну.  — Не по­ни­маю: по­че­му они стали злые?

Когда утром Чудик проснул­ся, ни­ко­го в квар­ти­ре не было: брат Дмит­рий ушел на ра­бо­ту, сноха тоже, дети, по­стар­ше, иг­ра­ли во дворе, ма­лень­ко­го от­нес­ли в ясли.

Чудик при­брал по­стель, умыл­ся и стал ду­мать, что бы такое при­ят­ное сде­лать снохе. Тут на глаза ему по­па­лась дет­ская ко­ляс­ка. «Эге!  — по­ду­мал Чудик.  — Раз­ри­сую-ка я ее». Он дома так раз­ри­со­вал печь, что все ди­ви­лись. Нашел ре­бя­чьи крас­ки, ки­сточ­ку и при­нял­ся за дело. Через час все было кон­че­но: ко­ляс­ку не узнать. По верху ко­ля­соч­ки Чудик пу­стил жу­рав­ли­ков стай­ку угол­ком; по низу  — цве­точ­ки раз­ные, трав­ку-му­рав­ку, пару пе­туш­ков, цып­ля­ток... Осмот­рел ко­ляс­ку со всех сто­рон  — за­гля­де­нье. Не ко­ля­соч­ка, а иг­руш­ка. Пред­ста­вил, как будет при­ят­но изум­ле­на сноха, усмех­нул­ся.

— А ты го­во­ришь  — де­рев­ня. Чу­дач­ка.  — Он хотел мира со сно­хой. Ре­бе­но­чек-то, как в кор­зи­ноч­ке, будет.

Весь день Чудик ходил по го­ро­ду, гла­зел на вит­ри­ны. Купил катер пле­мян­ни­ку, хо­ро­шень­кий такой ка­те­рок, белый, с лам­поч­кой. «Я его тоже раз­ри­сую»,  — думал.

Часов в шесть Чудик при­шел к брату. Взо­шел на крыль­цо и услы­шал, что брат Дмит­рий ру­га­ет­ся с женой. Впро­чем, ру­га­лась жена, а брат Дмит­рий толь­ко по­вто­рял:

— Да ну, что тут!.. Да ладно... Сонь... Ладно уж...

— Чтоб зав­тра же этого ду­ра­ка не было здесь!  — кри­ча­ла Софья Ива­нов­на.

— Зав­тра же пусть уез­жа­ет!

— Да ладно тебе!.. Сонь...

— Не ладно! Не ладно! Пусть не до­жи­да­ет­ся  — вы­ки­ну его че­мо­дан к чер­то­вой ма­те­ри, и все!

Чудик по­спе­шил сойти с крыль­ца... А даль­ше не знал, что де­лать. Опять ему стало боль­но. Когда его не­на­ви­де­ли, ему было очень боль­но. И страш­но. Ка­за­лось: ну, те­перь все, зачем же жить? И хо­те­лось куда-ни­будь уйти по­даль­ше от людей, ко­то­рые не­на­ви­дят его или сме­ют­ся.

— Да по­че­му же я такой есть-то?  — горь­ко шеп­тал он, сидя в са­рай­чи­ке. Надо бы до­га­дать­ся: не пой­мет ведь она, не пой­мет на­род­но­го твор­че­ства.

Он до­си­дел в са­рай­чи­ке до­тем­на. И серд­це все бо­ле­ло. Потом при­шел брат Дмит­рий. Не уди­вил­ся  — как будто знал, что брат Ва­си­лий давно уж сидит в са­рай­чи­ке.

— Вот...  — ска­зал он.  — Это... опять рас­шу­ме­лась. Ко­ляс­ку-то... не надо бы уж.

— Я думал, ей по­гля­нет­ся. Поеду я, брат­ка.

Брат Дмит­рий вздох­нул... И ни­че­го не ска­зал.

Домой Чудик при­е­хал, когда шел ряс­ный пар­ной дож­дик. Чудик вышел из ав­то­бу­са, снял новые бо­тин­ки, по­бе­жал по теп­лой мок­рой земле  — в одной руке че­мо­дан, в дру­гой бо­тин­ки. Под­пры­ги­вал и пел гром­ко:

То­по­ля-а а, то­по­ля а...

С од­но­го края небо уже очи­сти­лось, го­лу­бе­ло, и близ­ко где-то было сол­ныш­ко. И дож­дик редел, шле­пал круп­ны­ми кап­ля­ми в лужи; в них взду­ва­лись и ло­па­лись пу­зы­ри.

В одном месте Чудик по­скольз­нул­ся, чуть не упал.

Звали его Ва­си­лий Его­рыч Кня­зев. Было ему трид­цать де­вять лет от роду. Он ра­бо­тал ки­но­ме­ха­ни­ком в селе. Обо­жал сы­щи­ков и собак. В дет­стве меч­тал быть шпи­о­ном.

(В. М. Шук­шин «Чудик»)