День был жар­кий. В трех вер­стах от стан­ции *** стало на­кра­пы­вать, и через ми­ну­ту про­лив­ной дождь вы­мо­чил меня до по­след­ней нитки. По при­ез­де на стан­цию  — пер­вая за­бо­та была по­ско­рее пе­ре­одеть­ся, вто­рая  — спро­сить себе чаю. «Эй, Дуня!  — за­кри­чал смот­ри­тель.  — По­ставь са­мо­вар да сходи за слив­ка­ми». При сих сло­вах вышла из-за пе­ре­го­род­ки де­воч­ка лет че­тыр­на­дца­ти и по­бе­жа­ла в сени. Кра­со­та ее меня по­ра­зи­ла. «Это твоя дочка?»  — спро­сил я смот­ри­те­ля. «Дочка-с,  — от­ве­чал он с видом до­воль­но­го са­мо­лю­бия,  — да такая ра­зум­ная, такая про­вор­ная, вся в по­кой­ни­цу мать». Тут он при­нял­ся пе­ре­пи­сы­вать мою по­до­рож­ную, а я за­нял­ся рас­смот­ре­ни­ем кар­ти­нок, укра­шав­ших его сми­рен­ную, но опрят­ную оби­тель. Они изоб­ра­жа­ли ис­то­рию блуд­но­го сына. В пер­вой по­чтен­ный ста­рик в кол­па­ке и шла­фор­ке от­пус­ка­ет бес­по­кой­но­го юношу, ко­то­рый по­спеш­но при­ни­ма­ет его бла­го­сло­ве­ние и мешок с день­га­ми. В дру­гой яр­ки­ми чер­та­ми изоб­ра­же­но раз­врат­ное по­ве­де­ние мо­ло­до­го че­ло­ве­ка: он сидит за сто­лом, окру­жен­ный лож­ны­ми дру­зья­ми и бес­стыд­ны­ми жен­щи­на­ми. Далее, про­мо­тав­ший­ся юноша, в ру­би­ще и в тре­уголь­ной шляпе, пасет сви­ней и раз­де­ля­ет с ними тра­пе­зу; в его лице изоб­ра­же­ны глу­бо­кая пе­чаль и рас­ка­я­ние. На­ко­нец пред­став­ле­но воз­вра­ще­ние его к отцу; доб­рый ста­рик в том же кол­па­ке и шла­фор­ке вы­бе­га­ет к нему нав­стре­чу: блуд­ный сын стоит на ко­ле­нах; в пер­спек­ти­ве повар уби­ва­ет упи­тан­но­го тель­ца, и стар­ший брат во­про­ша­ет слуг о при­чи­не та­ко­вой ра­до­сти. Под каж­дой кар­тин­кой про­чел я при­лич­ные не­мец­кие стихи. Все это до­ны­не со­хра­ни­лось в моей па­мя­ти, так же как и горш­ки с баль­за­ми­ном, и кро­вать с пест­рой за­на­вес­кою, и про­чие пред­ме­ты, меня в то время окру­жав­шие. Вижу, как те­перь, са­мо­го хо­зя­и­на, че­ло­ве­ка лет пя­ти­де­ся­ти, све­же­го и бодро­го, и его длин­ный зе­ле­ный сер-тук с тремя ме­да­ля­ми на по­ли­ня­лых лен­тах.

Не успел я рас­пла­тить­ся со ста­рым моим ям­щи­ком, как Дуня воз­вра­ти­лась с са­мо­ва­ром. Ма­лень­кая ко­кет­ка со вто­ро­го взгля­да за­ме­ти­ла впе­чат­ле­ние, про­из­ве­ден­ное ею на меня; она по­ту­пи­ла боль­шие го­лу­бые глаза; я стал с нею раз­го­ва­ри­вать, она от­ве­ча­ла мне безо вся­кой ро­бо­сти, как де­вуш­ка, ви­дев­шая свет. Я пред­ло­жил отцу ее ста­кан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втро­ем на­ча­ли бе­се­до­вать, как будто век были зна­ко­мы.

Ло­ша­ди были давно го­то­вы, а мне все не хо­те­лось рас­стать­ся со смот­ри­те­лем и его доч­кой. На­ко­нец я с ними про­стил­ся; отец по­же­лал мне доб­ро­го пути, а дочь про­во­ди­ла до те­ле­ги.

А. С. Пуш­кин «Стан­ци­он­ный смот­ри­тель»

Лицо Нозд­ре­ва, верно, уже сколь­ко-ни­будь зна­ко­мо чи­та­те­лю. Таких людей при­хо­ди­лось вся­ко­му встре­чать не­ма­ло. Они на­зы­ва­ют­ся раз­бит­ны­ми ма­лы­ми, слы­вут еще в дет­стве и в школе за хо­ро­ших то­ва­ри­щей и при всем том бы­ва­ют весь­ма боль­но по­ко­ла­чи­ва­е­мы. В их лицах все­гда видно что-то от­кры­тое, пря­мое, уда­лое. Они скоро зна­ко­мят­ся, и не успе­ешь огля­нуть­ся, как уже го­во­рят тебе «ты». Друж­бу за­ве­дут, ка­жет­ся, навек: но все­гда почти так слу­ча­ет­ся, что по­дру­жив­ший­ся по­де­рет­ся с ними того же ве­че­ра на дру­же­ской пи­руш­ке. Они все­гда го­во­ру­ны, ку­ти­лы, ли­ха­чи, народ вид­ный. Нозд­рев в трид­цать пять лет был таков же со­вер­шен­но, каким был в осьм­на­дцать и два­дцать: охот­ник по­гу­лять. Же­нить­ба его ни­чуть не пе­ре­ме­ни­ла, тем более что жена скоро от­пра­ви­лась на тот свет, оста­вив­ши двух ре­бя­ти­шек, ко­то­рые ре­ши­тель­но ему были не нужны. За детьми, од­на­ко ж, при­смат­ри­ва­ла смаз­ли­вая нянь­ка. Дома он боль­ше дня никак не мог уси­деть. Чут­кий нос его слы­шал за не­сколь­ко де­сят­ков верст, где была яр­мар­ка со вся­ки­ми съез­да­ми и ба­ла­ми; он уж в одно мгно­ве­нье ока был там, спо­рил и за­во­дил су­мя­ти­цу за зе­ле­ным сто­лом, ибо имел, по­доб­но всем та­ко­вым, стра­стиш­ку к кар­тиш­кам. В кар­тиш­ки, как мы уже ви­де­ли из пер­вой главы, играл он не со­всем без­греш­но и чисто, зная много раз­ных пе­ре­дер­жек и дру­гих тон­ко­стей, и по­то­му игра весь­ма часто окан­чи­ва­лась дру­гою игрою: или по­ко­ла­чи­ва­ли его са­по­га­ми, или же за­да­ва­ли пе­ре­держ­ку его гу­стым и очень хо­ро­шим ба­кен­бар­дам, так что воз­вра­щал­ся домой он ино­гда с одной толь­ко ба­кен­бар­дой, и то до­воль­но жид­кой. Но здо­ро­вье и пол­ные щеки его так хо­ро­шо были со­тво­ре­ны и вме­ща­ли в себе столь­ко рас­ти­тель­ной силы, что ба­кен­бар­ды скоро вы­рас­та­ли вновь, еще даже лучше преж­них. И что всего стран­нее, что может толь­ко на одной Руси слу­чить­ся, он чрез не­сколь­ко вре­ме­ни уже встре­чал­ся опять с теми при­я­те­ля­ми, ко­то­рые его ту­зи­ли, и встре­чал­ся как ни в чем не бы­ва­ло, и он, как го­во­рит­ся, ни­че­го, и они ни­че­го.

Нозд­рев был в не­ко­то­ром от­но­ше­нии ис­то­ри­че­ский че­ло­век. Ни на одном со­бра­нии, где он был, не об­хо­ди­лось без ис­то­рии. Какая-ни­будь ис­то­рия не­пре­мен­но про­ис­хо­ди­ла: или вы­ве­дут его под руки из зала жан­дар­мы, или при­нуж­де­ны бы­ва­ют вы­тол­кать свои же при­я­те­ли. Если же этого не слу­чит­ся, то все-таки что-ни­будь да будет такое, чего с дру­гим никак не будет: или на­ре­жет­ся в бу­фе­те таким об­ра­зом, что толь­ко сме­ет­ся, или про­врет­ся самым же­сто­ким об­ра­зом, так что на­ко­нец са­мо­му сде­ла­ет­ся со­вест­но. И на­врет со­вер­шен­но без вся­кой нужды: вдруг рас­ска­жет, что у него была ло­шадь какой-ни­будь го­лу­бой или ро­зо­вой шер­сти, и тому по­доб­ную че­пу­ху, так что слу­ша­ю­щие на­ко­нец все от­хо­дят, про­из­нес­ши: «Ну, брат, ты, ка­жет­ся, уже начал пули лить». Есть люди, име­ю­щие стра­стиш­ку на­га­дить ближ­не­му, ино­гда вовсе без вся­кой при­чи­ны. <...> Такую же стран­ную страсть имел и Нозд­рев. Чем кто ближе с ним схо­дил­ся, тому он ско­рее всех на­са­ли­вал: рас­пус­кал не­бы­ли­цу, глу­пее ко­то­рой труд­но вы­ду­мать, рас­стра­и­вал сва­дьбу, тор­го­вую сдел­ку и вовсе не по­чи­тал себя вашим не­при­я­те­лем; на­про­тив, если слу­чай при­во­дил его опять встре­тить­ся с вами, он об­хо­дил­ся вновь по-дру­же­ски и даже го­во­рил: «Ведь ты такой под­лец, ни­ко­гда ко мне не за­едешь».

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

Те же, г-жа Про­ста­ко­ва и Мит­ро­фан

Г-жа Про­ста­ко­ва. Пока он от­ды­ха­ет, друг мой, ты хоть для виду по­учись, чтоб дошло до ушей его, как ты тру­дишь­ся, Мит­ро­фа­нуш­ка.

Мит­ро­фан. Ну! А там что?

Г-жа Про­ста­ко­ва. А там и же­нишь­ся.

Мит­ро­фан. Слу­шай, ма­туш­ка, я те по­те­шу. По­учусь; толь­ко чтоб это был по­след­ний раз и чтоб се­год­ни ж быть сго­во­ру.

Г-жа Про­ста­ко­ва. При­дет час воли Бо­жи­ей!

Мит­ро­фан. Час моей воли при­шел. Не хочу учить­ся, хочу же­нить­ся. Ты ж меня взма­ни­ла, пеняй на себя. Вот я сел.

Г-жа Про­ста­ко­ва. А я тут же при­ся­ду. Ко­ше­лек по­вя­жу для тебя, друг мой! Со­фьюш­ки­ны де­неж­ки было б куды класть.

Мит­ро­фан. Ну! Давай доску, гар­ни­зон­ная крыса! За­да­вай, что пи­сать.

Цы­фир­кин. Ваше бла­го­ро­дие, за­все­гда без дела ла­ять­ся из­во­ли­те.

Г-жа Про­ста­ко­ва (ра­бо­тая). Ах, гос­по­ди боже мой! Уж ро­бе­нок не смей и из­бра­нить Па­ф­ну­тьи­ча! Уж и раз­гне­вал­ся!

Цы­фир­кин. За что раз­гне­вать­ся, ваше бла­го­ро­дие? У нас рос­сий­ская по­сло­ви­ца: со­ба­ка лает, ветер носит.

Мит­ро­фан. За­да­вай же зады, по­во­ра­чи­вай­ся.

Цы­фир­кин. Все зады, ваше бла­го­ро­дие. Ведь с за­да­ми-то век на­за­ди оста­нешь­ся.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Не твое дело, Па­ф­ну­тьич. Мне очень мило, что Мит­ро­фа­нуш­ка впе­ред ша­гать не любит. С его умом, да за­ле­теть да­ле­ко, да и боже из­ба­ви!

Цы­фир­кин. За­да­ча. Из­во­лил ты, на при­клад, итти по до­ро­ге со мною. Ну, хоть возь­мем с собою Си­до­ры­ча. Нашли мы трое...

Мит­ро­фан (пишет). Трое.

Цы­фир­кин. На до­ро­ге, на при­клад же, три­ста руб­лей.

Мит­ро­фан (пишет). Три­ста.

Цы­фир­кин. Дошло дело до де­ле­жа. Смек­ни-ка, по чему на брата?

Мит­ро­фан (вы­чис­ляя, шеп­чет). Еди­нож­ды три  — три. Еди­нож­ды нуль  — нуль. Еди­нож­ды нуль  — нуль.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что, что, до де­ле­жа?

Мит­ро­фан. Вишь, три­ста руб­лей, что нашли, троим раз­де­лить.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Врет он, друг мой сер­деч­ный. Нашед день­ги, ни с кем не де­лись. Все себе возь­ми, Мит­ро­фа­нуш­ка. Не учись этой ду­рац­кой науке.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Я часто себя спра­ши­ваю, зачем я так упор­но до­би­ва­юсь любви мо­ло­день­кой де­воч­ки, ко­то­рую обо­льстить я не хочу и на ко­то­рой ни­ко­гда не же­нюсь? К чему это жен­ское ко­кет­ство? Вера меня любит боль­ше, чем княж­на Мери будет лю­бить когда-ни­будь; если б она мне ка­за­лась не­по­бе­ди­мой кра­са­ви­цей, то, может быть, я бы за­влек­ся труд­но­стью пред­при­я­тия...

Но ни­чуть не бы­ва­ло! Сле­до­ва­тель­но, это не та бес­по­кой­ная по­треб­ность любви, ко­то­рая нас мучит в пер­вые годы мо­ло­до­сти, бро­са­ет нас от одной жен­щи­ны к дру­гой, пока мы най­дем такую, ко­то­рая нас тер­петь не может: тут на­чи­на­ет­ся наше по­сто­ян­ство  — ис­тин­ная бес­ко­неч­ная страсть, ко­то­рую ма­те­ма­ти­че­ски можно вы­ра­зить ли­ни­ей, па­да­ю­щей из точки в про­стран­ство; сек­рет этой бес­ко­неч­но­сти  — толь­ко в не-воз­мож­но­сти до­стиг­нуть цели, то есть конца.

Из чего же я хло­по­чу? Из за­ви­сти к Груш­ниц­ко­му? Бед­няж­ка! он вовсе ее не за­слу­жи­ва­ет. Или это след­ствие того сквер­но­го, но не­по­бе­ди­мо­го чув­ства, ко­то­рое за­став­ля­ет нас уни­что­жать слад­кие за­блуж­де­ния ближ­не­го, чтоб иметь мел­кое удо­воль­ствие ска­зать ему, когда он в от­ча­я­нии будет спра­ши­вать, чему он дол­жен ве­рить: «Мой друг, со мною было то же самое, и ты ви­дишь, од­на­ко, я обе­даю, ужи­наю и сплю пре­спо­кой­но и, на­де­юсь, сумею уме­реть без крика и слез!»

А ведь есть не­объ­ят­ное на­сла­жде­ние в об­ла­да­нии мо­ло­дой, едва рас­пу­стив­шей­ся души! Она как цве­ток, ко­то­ро­го луч­ший аро­мат ис­па­ря­ет­ся нав­стре­чу пер­во­му лучу солн­ца; его надо со­рвать в эту ми­ну­ту и, по­ды­шав им до­сы­та, бро­сить на до­ро­ге: авось кто-ни­будь под­ни­мет! Я чув­ствую в себе эту не­на­сыт­ную жад­ность, по­гло­ща­ю­щую все, что встре­ча­ет­ся на пути; я смот­рю на стра­да­ния и ра­до­сти дру­гих толь­ко в от­но­ше­нии к себе, как на пищу, под­дер­жи­ва­ю­щую мои ду­шев­ные силы. Сам я боль­ше не спо­со­бен безум­ство­вать под вли­я­ни­ем стра­сти; че­сто­лю­бие у меня по­дав­ле­но об­сто­я­тель­ства­ми, но оно про­яви­лось в дру­гом виде, ибо че­сто­лю­бие есть не что иное, как жажда вла­сти, а пер­вое мое удо­воль­ствие  — цод­чи­нять моей воле все, что меня окру­жа­ет; воз­буж­дать к себе чув­ство любви, пре­дан­но­сти и стра­ха  — не есть ли пер­вый при­знак и ве­ли­чай­шее тор­же­ство вла­сти? Быть для кого-ни­будь при­чи­ною стра­да­ний и ра­до­стей, не имея на то ни­ка­ко­го по­ло­жи­тель­но­го права,  — не самая ли это слад­кая пища нашей гор­до­сти? А что такое сча­стие? На­сы­щен­ная гор­дость. Если б я по­чи­тал себя лучше, мо­гу­ще­ствен­нее всех на свете, я был бы счаст­лив; если б все меня лю­би­ли, я в себе нашел бы бес­ко­неч­ные ис­точ­ни­ки любви. Зло по­рож­да­ет зло; пер­вое стра­да­ние дает по­ня­тие о удо­воль­ствии му­чить дру­го­го; идея зла не может войти в го­ло­ву че­ло­ве­ка без того, чтоб он не за­хо­тел при­ло­жить ее к дей­стви­тель­но­сти: идеи  — со­зда­ния ор­га­ни­че­ские, ска­зал кто-то: их рож­де­ние дает уже им форму, и эта форма есть дей­ствие; тот, в чьей го­ло­ве ро­ди­лось боль­ше идей, тот боль­ше дру­гих дей­ству­ет; от этого гений, при­ко­ван­ный к чи­нов­ни­че­ско­му столу, дол­жен уме­реть или сойти с ума, точно так же, как че­ло­век с мо­гу­чим те­ло­сло­же­ни­ем, при си­дя­чей жизни и скром­ном по­ве­де­нии, уми­ра­ет от апо­плек­си­че­ско­го удара.

Стра­сти не что иное, как идеи при пер­вом своем раз­ви­тии: они при­над­леж­ность юно­сти серд­ца, и глу­пец тот, кто ду­ма­ет целую жизнь ими вол­но­вать­ся: мно­гие спо­кой­ные реки на­чи­на­ют­ся шум­ны­ми во­до­па­да­ми, а ни одна не ска­чет и не пе­нит­ся до са­мо­го моря.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

От­ве­ча­ет Сте­пан Па­ра­мо­но­вич: «А зовут меня Сте­па­ном Ка­лаш­ни­ко­вым, А ро­дил­ся я от чест­но­го отца,. И жил я по за­ко­ну гос­под­не­му: Не по­зо­рил я чужой жены, Не раз­бой­ни­чал ночью тем­ною, Не та­ил­ся от свету не­бес­но­го...

И про­мол­вил ты прав­ду ис­тин­ную: По одном из нас будут па­ни­хи­ду петь, И не позже как зав­тра в час по­лу­ден­ный; И один из нас будет хва­стать­ся, С уда­лы­ми дру­зья­ми пи­ру­ю­чи... Не шутку шу­тить, не людей сме­шить К тебе вышел я, ба­сур­ман­ский сын,  — Вышел я на страш­ный бой, на по­след­ний бой!»

И услы­шав то, Ки­ри­бе­е­вич По­блед­нел в лице, как осен­ний снег; Бойки очи его за­ту­ма­ни­лись, Между силь­ных плеч про­бе­жал мороз, На рас­кры­тых устах слово за­мер­ло...

Вот молча оба рас­хо­дят­ся,  — Бо­га­тыр­ский бой на­чи­на­ет­ся.Раз­мах­нул­ся тогда Ки­ри­бе­е­вич И уда­рил в пер­вой купца Ка­лаш­ни­ко­ва, И уда­рил его по­се­редь груди  — За­тре­ща­ла грудь мо­ло­дец­кая, По­шат­нул­ся Сте­пан Па­ра­мо­но­вич; На груди его ши­ро­кой висел мед­ный крест Со свя­ты­ми мо­ща­ми из Киева,  — И по­гнул­ся крест и вда­вил­ся в грудь; Как роса из-под него кровь за­ка­па­ла; И по­ду­мал Сте­пан Па­ра­мо­но­вич: «Чему быть суж­де­но, то и сбу­дет­ся; По­стою за прав­ду до по­след­не­ва!» Из­лов­чил­ся он, из­го­то­вил­ся, Со­брал­ся со всею силою И уда­рил сво­е­го не­на­вист­ни­ка Прямо в левый висок со всего плеча.

И оприч­ник мо­ло­дой за­сто­нал слег­ка, За­ка­чал­ся, упал за­мерт­во; По­ва­лил­ся он на хо­лод­ный снег, На хо­лод­ный снег, будто со­сен­ка, Будто со­сен­ка во сыром бору Под смо­ли­стый под ко­рень под­руб­лен­ная, И, уви­дев то, царь Иван Ва­си­лье­вич Про­гне­вал­ся гне­вом, топ­нул о землю И на­хму­рил брови чер­ные; По­ве­лел он схва­тить уда­ло­ва купца И при­весть его пред лицо свое.

София, потом Г. N.

София

(про себя)

Ах! этот че­ло­век все­гда

При­чи­ной мне ужас­но­го рас­строй­ства!

Уни­зить рад, коль­нуть; за­вист­лив, горд и зол!

Г. N.

(под­хо­дит)

Вы в раз­мыш­ле­ньи.

София

Об Чац­ком.

Г. N.

Как его нашли по воз­вра­ще­ньи?

София

Он не в своем уме.

Г. N.

Ужли с ума сошел?

София

(по­мол­чав­ши)

Не то, чтобы со­всем...

Г. N.

Од­на­ко есть при­ме­ты?

София

(смот­рит на него при­сталь­но)

Мне ка­жет­ся.

Г. N.

Как можно, в эти леты!

София

Как быть!

(В сто­ро­ну.)

Готов он ве­рить!

А, Чац­кий! Лю­би­те вы всех в шуты ря­дить,

Угод­но ль на себя при­ме­рить?

(Ухо­дит.)

Г. N., потом Г. D.

Г. N.

С ума сошел!.. Ей ка­жет­ся... вот на!

Не­да­ром? Стало быть... с чего взяла она!

Ты слы­шал?

Г. D.

Что?

Г. N.

Об Чац­ком?

Г. D.

Что такое?

Г. N.

С ума сошел!

Г. D.

Пу­стое...

Г. N.

Не я ска­зал, дру­гие го­во­рят.

Г. D.

А ты рас­сла­вить это рад?

Г. N.

Пойду осве­дом­люсь; чай, кто-ни­будь да знает.

(Ухо­дит.)

Г. D., потом За­го­рец­кий.

Г. D.

Верь бол­ту­ну! Услы­шит вздор и тот­час по­вто­ря­ет! Ты зна­ешь ли об

Чац­ком?

За­го­рец­кий

Ну?

Г. D.

С ума сошел!

За­го­рец­кий

А, знаю, помню, слы­шал,

Как мне не знать? При­мер­ный слу­чай вышел;

Его в безум­ные упря­тал дядя-плут...

Схва­ти­ли, в жел­тый дом и на цепь по­са­ди­ли.

Г. D.

По­ми­луй, он сей­час здесь в ком­на­те был, тут.

За­го­рец­кий.

Так с цепи, стало быть, спу­сти­ли.

Г. D.

Ну, милый друг, с тобой не на­доб­но газет,

Пойду-ка я, рас­прав­лю кры­лья,

У всех по­вы­спро­шу; од­на­ко, чур! сек­рет.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Эраст хотел про­стить­ся и с Ли­зи­ною ма­те­рью, ко­то­рая не могла от слез удер­жать­ся, слыша, что лас­ко­вый, при­го­жий барин ее дол­жен ехать на войну. Он при­ну­дил ее взять у него не­сколь­ко денег, ска­зав: «Я не хочу, чтобы Лиза в мое от­сут­ствие про­да­ва­ла ра­бо­ту свою, ко­то­рая, по уго­во­ру, при­над­ле­жит мне». Ста­руш­ка осы­па­ла его бла­го­сло­ве­ни­я­ми. «Дай Гос­по­ди,  — го­во­ри­ла она,  — чтобы ты к нам бла­го­по­луч­но воз­вра­тил­ся и чтобы я тебя еще раз уви­де­ла в здеш­ней жизни! Авось-либо моя Лиза к тому вре­ме­ни най­дет себе же­ни­ха по мыс­лям. Как бы я бла­го­да­ри­ла Бога, если б ты при­е­хал к нашей сва­дьбе! Когда же у Лизы будут дети, знай, барин, что ты дол­жен кре­стить их! Ах! Мне бы очень хо­те­лось до­жить до этого!» Лиза сто­я­ла подле ма­те­ри и не смела взгля­нуть на нее. Чи­та­тель легко может во­об­ра­зить себе, что она чув­ство­ва­ла в сию ми­ну­ту.

Но что же чув­ство­ва­ла она тогда, когда Эраст, обняв ее в по­след­ний раз, в по­след­ний раз при­жав к сво­е­му серд­цу, ска­зал: «Про­сти, Лиза!..» Какая тро­га­тель­ная кар­ти­на! Утрен­няя заря, как алое море, раз­ли­ва­лась по во­сточ­но­му небу. Эраст стоял под вет­вя­ми вы­со­ко­го дуба, держа в объ­я­ти­ях свою бед­ную, том­ную, го­рест­ную по­дру­гу, ко­то­рая, про­ща­ясь с ним, про­ща­лась с душою своею. Вся на­ту­ра пре­бы­ва­ла в мол­ча­нии.

Лиза ры­да­ла  — Эраст пла­кал  — оста­вил ее  — она упала  — стала на ко­ле­ни, под­ня­ла руки к небу и смот­ре­ла на Эра­с­та, ко­то­рый уда­лял­ся  — далее  — далее  — и, на­ко­нец, скрыл­ся  — вос­си­я­ло солн­це, и Лиза, остав­лен­ная, бед­ная, ли­ши­лась чувств и па­мя­ти.

Над Моск­вой ве­ли­кой, зла­то­гла­вою,

Над сте­ной крем­лев­ской бе­ло­ка­мен­ной

Из-за даль­них лесов, из-за синих гор,

По те­со­вым кро­вель­кам иг­ра­ю­чи,

Тучки серые раз­го­ня­ю­чи,

Заря алая поды­ма­ет­ся;

Раз­ме­та­ла кудри зо­ло­ти­стые,

Умы­ва­ет­ся сне­га­ми рас­сып­ча­ты­ми,

Как кра­са­ви­ца, глядя в зер­каль­цо,

В небо чи­стое смот­рит, улы­ба­ет­ся.

Уж зачем ты, алая заря, про­сы­па­ла­ся?

На какой ты ра­до­сти разыг­ра­ла­ся?

Как схо­ди­ли­ся, со­би­ра­ли­ся

Уда­лые бойцы мос­ков­ские

На Моск­ву-реку, на ку­лач­ный бой,

Раз­гу­лять­ся для празд­ни­ка, по­те­шить­ся.

И при­е­хал царь со дру­жи­ною,

Со бо­яра­ми и оприч­ни­ка­ми,

И велел рас­тя­нуть цепь се­реб­ря­ную,

Чи­стым зо­ло­том в коль­цах спа­ян­ную.

Оце­пи­ли место в два­дцать пять са­жень,

Для охот­ниц­ко­го бою, оди­ноч­но­го.

И велел тогда царь Иван Ва­си­лье­вич

Клич кли­кать звон­ким го­ло­сом:

«Ой, уж где вы, доб­рые мо­лод­цы?

Вы по­тешь­те царя на­ше­го ба­тюш­ку!

Вы­хо­ди­те-ка во ши­ро­кий круг;

Кто по­бьет кого, того царь на­гра­дит;

А кто будет побит, тому Бог про­стит!»

И вы­хо­дит уда­лой Ки­ри­бе­е­вич,

Царю в пояс молча кла­ня­ет­ся,

Ски­да­ет с мо­гу­чих плеч шубу бар­хат­ную,

Под­пер­ши­ся в бок рукою пра­вою,

По­прав­ля­ет дру­гой шапку алую,

Ожи­да­ет он себе про­тив­ни­ка...

Три­жды гром­кий клич про­кли­ка­ли  —

Ни один боец и не тро­нул­ся,

Лишь стоят да друг друга по­тал­ки­ва­ют.

На про­сто­ре оприч­ник по­ха­жи­ва­ет,

Над пло­хи­ми бой­ца­ми под­сме­и­ва­ет:

«При­сми­ре­ли, не­бось, при­за­ду­ма­лись!

Так и быть, обе­ща­юсь, для празд­ни­ка,

От­пу­щу жи­во­го с по­ка­я­ни­ем,

Лишь по­те­шу царя на­ше­го ба­тюш­ку».

Вдруг толпа раз­да­лась в обе сто­ро­ны  —

И вы­хо­дит Сте­пан Па­ра­мо­но­вич,

Мо­ло­дой купец, уда­лой боец,

По про­зва­нию Ка­лаш­ни­ков,

По­кло­нил­ся пре­жде царю гроз­но­му,

После бе­ло­му Крем­лю да свя­тым церк­вам,

А потом всему на­ро­ду рус­ско­му.

Горят очи его со­ко­ли­ные,

На оприч­ни­ка смот­рит при­сталь­но.

Су­про­тив него он ста­но­вит­ся,

Бо­е­вые ру­ка­ви­цы на­тя­ги­ва­ет,

Мо­гут­ные плечи рас­прям­ли­ва­ет

Да куд­ря­ву бо­ро­ду по­гла­жи­ва­ет.

И ска­зал ему Ки­ри­бе­е­вич:

«А по­ве­дай мне, доб­рый мо­ло­дец,

Ты ка­ко­го роду, пле­ме­ни,

Каким име­нем про­зы­ва­ешь­ся?

Чтобы знать, по ком па­ни­хи­ду слу­жить,

Чтобы было чем и по­хва­стать­ся».

От­ве­ча­ет Сте­пан Па­ра­мо­но­вич:

«А зовут меня Сте­па­ном Ка­лаш­ни­ко­вым,

А ро­дил­ся я от чест­но­ва отца,

И жил я по за­ко­ну Гос­под­не­му:

Не по­зо­рил я чужой жены,

Не раз­бой­ни­чал ночью тем­ною,

Не та­ил­ся от свету не­бес­но­го...

И про­мол­вил ты прав­ду ис­тин­ную:

По одном из нас будут па­ни­хи­ду петь,

И не позже» как зав­тра в час по­лу­ден­ный;

И один из нас будет хва­стать­ся,

С уда­лы­ми дру­зья­ми пи­ру­ю­чи...

Не шутку шу­тить, не людей сме­шить

К тебе вышел я те­перь, ба­сур­ман­ский сын,

Вышел я на страш­ный бой, на по­след­ний бой!»

И услы­шав то, Ки­ри­бе­е­вич

По­блед­нел в лице, как осен­ний снег:

Бойки очи его за­ту­ма­ни­лись,

Между силь­ных плеч про­бе­жал мороз,

На рас­кры­тых устах слово за­мер­ло...

Вот молча оба рас­хо­дят­ся,

Бо­га­тыр­ский бой на­чи­на­ет­ся.

Раз­мах­нул­ся тогда Ки­ри­бе­е­вич

И уда­рил в пер­вой купца Ка­лаш­ни­ко­ва,

И уда­рил его по­се­редь груди  —

За­тре­ща­ла грудь мо­ло­дец­кая,

По­шат­нул­ся Сте­пан Па­ра­мо­но­вич;

На груди его висел мед­ный крест

Со свя­ты­ми мо­ща­ми из Киева,

И по­гнул­ся крест и вда­вил­ся в грудь;

Как роса из-под него кровь за­ка­па­ла;

И по­ду­мал Сте­пан Па­ра­мо­но­вич:

«Чему быть суж­де­но, то и сбу­дет­ся;

По­стою за прав­ду до по­след­не­ва!»

Из­лов­чил­ся он, из­го­то­вил­ся,

Со­брал­ся со всею силою

И уда­рил сво­е­го не­на­вист­ни­ка

Прямо в левый висок со всего плеча.

И оприч­ник мо­ло­дой за­сто­нал слег­ка,

За­ка­чал­ся, упал за­мерт­во;

По­ва­лил­ся он на хо­лод­ный снег,

На хо­лод­ный снег, будто со­сен­ка,

Будто со­сен­ка, во сыром бору

Под смо­ли­стый под ко­рень под­руб­лен­ная.

И уви­дев то, царь Иван Ва­си­лье­вич

Про­гне­вал­ся гне­вом, топ­нул о землю

И на­хму­рил брови чер­ные;

По­ве­лел он схва­тить уда­ло­ва купца

И при­весть его пред лицо свое.

М. Ю. Лер­мон­тов «Песня про царя Ивана Ва­си­лье­ви­ча, мо­ло­до­го оприч­ни­ка и уда­ло­го купца Ка­лаш­ни­ко­ва»

Чи­чи­ков гля­дел очень вни­ма­тель­но на мо­ло­день­кую не­зна­ком­ку. Он пы­тал­ся не­сколь­ко раз с нею за­го­во­рить, но как-то не при­ш­лось так. А между тем дамы уеха­ли, хо­ро­шень­кая го­лов­ка с то­нень­ки­ми чер­та­ми лица и то­нень­ким ста­ном скры­лась, как что-то по­хо­жее на ви­де­нье, и опять оста­лась до­ро­га, брич­ка, трой­ка зна­ко­мых чи­та­те­лю ло­ша­дей, Се­ли­фан, Чи­чи­ков, гладь и пу­сто­та окрест­ных полей. Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черст­вых, ше­ро­хо­ва­то-бед­ных и не­опрят­но-плес­не­ю­щих низ­мен­ных рядов ее, или среди од­но­об­раз­но-хлад­ных и скуч­но-опрят­ных со­сло­вий выс­ших, везде хоть раз встре­тит­ся на пути че­ло­ве­ку яв­ле­нье, не по­хо­жее на все то, что слу­ча­лось ему ви­деть до­то­ле, ко­то­рое хоть раз про­бу­дит в нем чув­ство, не по­хо­жее на те, ко­то­рые суж­де­но ему чув­ство­вать всю жизнь. Везде, по­пе­рек каким бы ни было пе­ча­лям, из ко­то­рых пле­тет­ся жизнь наша, ве­се­ло про­мчит­ся бли­ста­ю­щая ра­дость, как ино­гда бле­стя­щий эки­паж с зо­ло­той упря­жью, кар­тин­ны­ми ко­ня­ми и свер­ка­ю­щим блес­ком сте­кол вдруг не­ожи­дан­но про­не­сет­ся мимо какой-ни­будь за­глох­нув­шей бед­ной де­ре­вуш­ки, не ви­дав­шей ни­че­го, кроме сель­ской те­ле­ги, и долго му­жи­ки стоят, зевая, с от­кры­ты­ми ртами, не на­де­вая шапок, хотя давно уже унес­ся и про­пал из виду див­ный эки­паж. Так и блон­дин­ка тоже вдруг со­вер­шен­но не­ожи­дан­ным об­ра­зом по­ка­за­лась в нашей по­ве­сти и так же скры­лась. По­па­дись на ту пору вме­сто Чи­чи­ко­ва какой-ни­будь два­дца­ти­лет­ний юноша, гусар ли он, сту­дент ли он или про­сто толь­ко что на­чав­ший жиз­нен­ное по­при­ще, и Боже! чего бы не просну­лось, не за­ше­ве­ли­лось, не за­го­во­ри­ло в нем! Долго бы стоял он бес­чув­ствен­но на одном месте, впе­рив­ши бес­смыс­лен­но очи в даль, по­за­быв и до­ро­гу, и все ожи­да­ю­щие впе­ре­ди вы­го­во­ры, и рас­пе­ка­нья за про­мед­ле­ние, по­за­быв и себя, и служ­бу, и мир, и все, что ни есть в мире.

Но герой наш уже был сред­них лет и осмот­ри­тель­но-охла­жден­но­го ха­рак­те­ра. Он тоже за­ду­мал­ся и думал, но по­ло­жи­тель­нее, не так без­от­чет­ны и даже от­ча­сти очень ос­но­ва­тель­ны были его мысли. «Слав­ная ба­беш­ка!»  — ска­зал он, от­крыв­ши та­ба­кер­ку и по­ню­хав­ши та­ба­ку. «Но ведь что, глав­ное, в ней хо­ро­шо? Хо­ро­шо то, что она сей­час толь­ко, как видно, вы­пу­ще­на из ка­ко­го-ни­будь пан­си­о­на или ин­сти­ту­та; что в ней, как го­во­рит­ся, нет еще ни­че­го ба­бье­го, то есть имен­но того, что у них есть са­мо­го не­при­ят­но­го. Она те­перь как дитя, все в ней про­сто: она ска­жет, что ей взду­ма­ет­ся, за­сме­ет­ся, где за­хо­чет за­сме­ять­ся. Из нее все можно сде­лать, она может быть чудо, а может выйти и дрянь, и вый­дет дрянь! Вот пусть-ка толь­ко за нее при­мут­ся те­перь ма­мень­ки и те­туш­ки. В один год так ее на­пол­нят вся­ким ба­бьем, что сам род­ной отец не узна­ет. От­ку­да возь­мет­ся и на­ду­тость, и чо­пор­ность; ста­нет во­ро­чать­ся по вы­твер­жен­ным на­став­ле­ни­ям, ста­нет ло­мать го­ло­ву и при­ду­мы­вать, с кем, и как, и сколь­ко нужно го­во­рить, как на кого смот­реть; вся­кую ми­ну­ту будет бо­ять­ся, чтобы не ска­зать боль­ше, чем нужно; за­пу­та­ет­ся на­ко­нец сама, и кон­чит­ся тем, что ста­нет на­ко­нец врать всю жизнь, и вый­дет про­сто черт знает что!» Здесь он не­сколь­ко вре­ме­ни по­мол­чал и потом при­ба­вил: «А лю­бо­пыт­но бы знать, чьих она? что, как ее отец? бо­га­тый ли по­ме­щик по­чтен­но­го нрава или про­сто бла­го­мыс­ля­щий че­ло­век с ка­пи­та­лом, при­об­ре­тен­ным на служ­бе? Ведь если, по­ло­жим, этой де­вуш­ке да при­дать ты­ся­чо­нок две­сти при­да­но­го, из нее бы мог выйти очень, очень ла­ко­мый ку­со­чек. Это бы могло со­ста­вить, так ска­зать, сча­стье по­ря­доч­но­го че­ло­ве­ка». Две­сти ты­ся­чо­нок так при­вле­ка­тель­но стали ри­со­вать­ся в го­ло­ве его, что он внут­рен­но начал до­са­до­вать на са­мо­го себя, зачем в про­дол­же­ние хло­пот­ни около эки­па­жей не раз­ве­дал от фо­рей­то­ра или ку­че­ра, кто такие были про­ез­жа­ю­щие. Скоро, од­на­ко ж, по­ка­зав­ша­я­ся де­рев­ня Со­ба­ке­ви­ча рас­се­я­ла его мысли и за­ста­ви­ла их об­ра­тить­ся к сво­е­му по­сто­ян­но­му пред­ме­ту.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

Те же, Анна Ан­дре­ев­на и Марья Ан­то­нов­на.

Анна Ан­дре­ев­на.... Я думаю, вам после сто­ли­цы во­я­жи­ров­ка по­ка­за­лась очень не­при­ят­ною.

Хле­ста­ков. Чрез­вы­чай­но не­при­ят­на. При­вык­ши жить, comprenez vous, в свете и вдруг очу­тить­ся в до­ро­ге: гряз­ные трак­ти­ры, мрак не­ве­же­ства... Если б, при­зна­юсь, не такой слу­чай, ко­то­рый меня... (по­смат­ри­ва­ет па Анну Ан­дре­ев­ну и ри­су­ет­ся перед ней) так воз­на­гра­дил за все...

Анна Ан­дре­ев­на. В самом деле, как вам долж­но быть не­при­ят­но.

Хле­ста­ков. Впро­чем, су­да­ры­ня, в эту ми­ну­ту мне очень при­ят­но..

Анна Ан­дре­ев­на. Как можно-с, вы де­ла­е­те много чести. Я этого не за­слу­жи­ваю.

Хле­ста­ков. От­че­го же не за­слу­жи­ва­е­те? Вы, су­да­ры­ня, за­слу­жи­ва­е­те.

Анна Ан­дре­ев­на. Я живу в де­рев­не...

Хле­ста­ков. Да де­рев­ня, впро­чем, тоже имеет свои при­гор­ки, ру­чей­ки... Ну, ко­неч­но, кто же срав­нит с Пе­тер­бур­гом! Эх, Пе­тер­бург! что за жизнь, право! Вы, может быть, ду­ма­е­те, что я толь­ко пе­ре­пи­сы­ваю: нет, на­чаль­ник от­де­ле­ния со мной на дру­же­ской ноге. Этак уда­рит по плечу: «При­хо­ди, бра­тец, обе­дать!» Я толь­ко на две ми­ну­ты за­хо­жу в де­пар­та­мент, с тем толь­ко, чтобы ска­зать: «это вот так, это вот так!», а там уж чи­нов­ник для пись­ма, эта­кая крыса, пером толь­ко  — тр, тр... пошел пи­сать. Хо­те­ли было даже меня кол­леж­ским асес­со­ром сде­лать, да, думаю, зачем. И сто­рож летит еще на лест­ни­це за мною со щет­кою: «Поз­воль­те, Иван Алек­сан­дро­вич, я вам, го­во­рит, са­по­ги по­чи­щу». (Го­род­ни­че­му) Что вы, гос­по­да, сто­и­те? по­жа­луй­ста, са­ди­тесь!

Го­род­пи­чий. Чин такой, что еще можно по­сто­ять.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Мы по­сто­им.

Лука Лукич. Не из­воль­те бес­по­ко­ить­ся!

Хле­ста­ков. Без чинов, прошу са­дить­ся.

Я не люблю це­ре­мо­ний. На­про­тив, я даже ста­ра­юсь, ста­ра­юсь про­скольз­нуть не­за­мет­но. Но никак нель­зя скрыть­ся, никак нель­зя! Толь­ко выйду куда-ни­будь, уж и го­во­рят: «Вон, го­во­рят, Иван Алек­сан­дро­вич идет!» А один раз меня даже при­ня­ли за глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го. Сол­да­ты вы­ско­чи­ли из гаупт­вах­ты и сде­ла­ли ру­жьем. После уже офи­цер, ко­то­рый мне очень зна­ком, го­во­рит мне: «Ну, бра­тец, мы тебя со­вер­шен­но при­ня­ли за глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го».

Анна Ан­дре­ев­на. Ска­жи­те как!

Хле­ста­ков. С хо­ро­шень­ки­ми ак­три­са­ми зна­ком. Я ведь тоже раз­ные во­де­виль­чи­ки... Ли­те­ра­то­ров часто вижу. С Пуш­ки­ным на дру­же­ской ноге. Бы­ва­ло, часто го­во­рю ему: «Ну что, брат Пуш­кин?»  — «Да так, брат,  — от­ве­ча­ет, бы­ва­ло,  — так как-то все...» Боль­шой ори­ги­нал.

Анна Ан­дре­ев­на. Так вы и пи­ше­те? Как это долж­но быть при­ят­но со­чи­ни­те­лю! Вы, верно, и в жур­на­лы по­ме­ща­е­те?

Хле­ста­ков. Да, и в жур­на­лы по­ме­щаю. Моих, впро­чем, много есть со­чи­не­ний. «Же­нить­ба Фи­га­ро», «Ро­берт-Дья­вол», «Норма». Уж и на­зва­ний даже не помню. И все слу­ча­ем: я не хотел пи­сать, но те­ат­раль­ная ди­рек­ция го­во­рит: «По­жа­луй­ста, бра­тец, на­пи­ши что-ни­будь». Думаю себе: «По­жа­луй, из­воль, бра­тец!» И тут же в один вечер, ка­жет­ся, все на­пи­сал, всех изу­мил. У меня лег­кость не­обык­но­вен­ная в мыс­лях. Все это, что было под име­нем ба­ро­на Брам­бе­уса, «Фре­гат На­деж­ды» и «Мос­ков­ский те­ле­граф»... все это я на­пи­сал.

....................................................

Хле­ста­ков. Я, при­зна­юсь, ли­те­ра­ту­рой су­ще­ствую. У меня дом пер­вый в Пе­тер­бур­ге. Так уж и из­ве­стен: дом Ивана Алек­сан­дро­ви­ча. (Об­ра­ща­ясь ко всем) Сде­лай­те ми­лость, гос­по­да, если бу­де­те в Пе­тер­бур­ге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.

Анна Ан­дре­ев­на. Я думаю, с каким там вку­сом и ве­ли­ко­ле­пи­ем да­ют­ся балы!

Хле­ста­ков. Про­сто не го­во­ри­те. На столе, на­при­мер, арбуз  — в семь­сот руб­лей арбуз. Суп в ка­стрюль­ке прямо на па­ро­хо­де при­е­хал из Па­ри­жа, от­кро­ют крыш­ку  — пар, ко­то­ро­му по­доб­но­го нель­зя отыс­кать в при­ро­де. Я вся­кий день на балах. Там у нас и вист свой со­ста­вил­ся: ми­нистр ино­стран­ных дел, фран­цуз­ский по­слан­ник, ан­глий­ский, не­мец­кий по­слан­ник и я. И уж так умо­ришь­ся, играя, что про­сто ни на что не по­хо­же. Как взбе­жишь по лест­ни­це к себе на чет­вер­тый этаж, ска­жешь толь­ко ку­хар­ке: «На, Мавруш­ка, ши­нель...» Что ж я вру  — я и по­за­был, что живу в бель­эта­же. У меня одна лест­ни­ца стоит... А лю­бо­пыт­но взгля­нуть ко мне в пе­ред­нюю, когда я еще не проснул­ся. Графы и кня­зья тол­кут­ся и жуж­жат там, как шмели, толь­ко и слыш­но: Иной раз и ми­нистр...

Мне даже на па­ке­тах пишут: «Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство». Один раз я даже управ­лял де­пар­та­мен­том. И стран­но: ди­рек­тор уехал  — куда уехал, не­из­вест­но. Ну, на­ту­раль­но, пошли толки: как, что, кому за­нять место? Мно­гие из ге­не­ра­лов на­хо­ди­лись охот­ни­ки и бра­лись, но по­дой­дут, бы­ва­ло,  — нет, муд­ре­но. Ка­жет­ся, и легко на вид, а рас­смот­ришь  — про­сто черт возь­ми, после, видят, не­че­го де­лать,  — ко мне. И в ту же ми­ну­ту по ули­цам ку­рье­ры, ку­рье­ры... мо­же­те пред­ста­вить себе, трид­цать пять тысяч одних ку­рье­ров! Ка­ко­во по­ло­же­ние?  — я спра­ши­ваю. «Иван Алек­сан­дро­вич, сту­пай­те де­пар­та­мен­том управ­лять!» Я, при­зна­юсь, не­мно­го сму­тил­ся, вышел в ха­ла­те, хотел от­ка­зать­ся, но думаю: дой­дет до го­су­да­ря; ну да и по­служ­ной спи­сок тоже... «Из­воль­те, гос­по­да, я при­ни­маю долж­ность, я при­ни­маю, го­во­рю, так и быть, го­во­рю, я при­ни­маю, толь­ко уж у меня: ни, ни, ни! Уж у меня ухо вост­ро! уж я...» И точно: бы­ва­ло, как про­хо­жу через де­пар­та­мент,  — про­сто зем­ле­тря­се­нье, все дро­жит и тря­сет­ся, как лист.

О! я шу­тить не люблю; я им всем задал остраст­ку. Меня сам го­су­дар­ствен­ный совет бо­ит­ся. Да что в самом деле? Я такой! я не по­смот­рю ни на кого... я го­во­рю всем: «Я сам себя знаю, сам.» Я везде, везде. Во дво­рец вся­кий день езжу. Меня зав­тра же про­из­ве­дут сей­час в фельд-марш...(По­скаль­зы­ва­ет­ся и чуть-чуть не шле­па­ет­ся на пол, но с по­чте­ньем под­дер­жи­ва­ет­ся чи­нов­ни­ка­ми)

Го­род­пи­чий (под­хо­дя и тря­сясь всем телом, си­лит­ся вы­го­во­рить). А ва-ва-ва... ва...

Хле­ста­ков (быст­рым от­ры­ви­стым го­ло­сом). Что такое?

Го­род­пи­чий. А ва-ва-ва... ва...

Хле­ста­ков (таким же го­ло­сом). Не раз­бе­ру ни­че­го, все вздор.

Го­род­пи­чий. Ва-ва-ва... ше­ство, пре­вос­хо­ди­тель­ство, не при­ка­же­те ли от­дох­нуть?., вот и ком­на­та, и все, что нужно.

Хле­ста­ков. Вздор  — от­дох­нуть. Из­воль­те, я готов от­дох­нуть. Зав­трак у вас, гос­по­да, хорош... я до­во­лен, я до­во­лен. (С де­кла­ма­ци­ей) Ла­бар­дан! ла­бар­дан! (Вхо­дит в бо­ко­вую ком­на­ту, за ним го­род­ни­чий)

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

Отец Ва­рень­ки был очень кра­си­вый, стат­ный, вы­со­кий и све­жий ста­рик. Лицо у него было очень ру­мя­ное, с бе­лы­ми под­ви­ты­ми усами, бе­лы­ми же, под­ве­ден­ны­ми к усам ба­кен­бар­да­ми и с за­че­сан­ны­ми впе­ред ви­соч­ка­ми, и та же лас­ко­вая, ра­дост­ная улыб­ка, как и у до­че­ри, была в его бле­стя­щих гла­зах и губах. Сло­жен он был пре­крас­но, с ши­ро­кой, не­бо­га­то укра­шен­ной ор­де­на­ми, вы­пя­чи­ва­ю­щей­ся по-во­ен­но­му гру­дью, с силь­ны­ми пле­ча­ми и длин­ны­ми строй­ны­ми но­га­ми. Он был во­ин­ский на­чаль­ник типа ста­ро­го слу­жа­ки ни­ко­ла­ев­ской вы­прав­ки.

Когда мы по­до­шли к две­рям, пол­ков­ник от­ка­зы­вал­ся, го­во­ря, что он ра­зу­чил­ся тан­це­вать, но все-таки, улы­ба­ясь, за­ки­нув на левую сто­ро­ну руку, вынул шпагу из пор­ту­пеи, отдал ее услуж­ли­во­му мо­ло­до­му че­ло­ве­ку и, на­тя­нув зам­ше­вую пер­чат­ку на пра­вую руку,  — «надо все по за­ко­ну»,  — улы­ба­ясь, ска­зал он, взял руку до­че­ри и стал в чет­верть обо­ро­та, вы­жи­дая такт.

До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро-уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков, Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он все-таки ловко про­шел два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, под­вел ее ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я ее ка­ва­лер.

— Ну, все равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое ее вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью. Я любил и хо­зяй­ку в фе­ро­ньер­ке, с ее ели­са­ве­тин­ским бю­стом, и ее мужа, и ее го­стей, и ее ла­ке­ев, и даже дув­ше­го­ся на меня ин­же­не­ра Ани­си­мо­ва. К отцу же ее, с его до­маш­ни­ми са­по­га­ми и лас­ко­вой, по­хо­жей на нее, улыб­кой, я ис­пы­ты­вал в то время какое-то вос­тор­жен­но-неж­ное чув­ство.

Ма­зур­ка кон­чи­лась, хо­зя­е­ва про­си­ли го­стей к ужину, но пол­ков­ник Б. от­ка­зал­ся, ска­зав, что ему надо зав­тра рано вста­вать, и про­стил­ся с хо­зя­е­ва­ми. Я было ис­пу­гал­ся, что и ее уве­зут, но она оста­лась с ма­те­рью.

После ужина я тан­це­вал с нею обе­щан­ную кад­риль, и, не­смот­ря на то, что был, ка­за­лось, бес­ко­неч­но счаст­лив, сча­стье мое все росло и росло. Мы ни­че­го не го­во­ри­ли о любви. Я не спра­ши­вал ни ее, ни себя даже о том, любит ли она меня. Мне до­ста­точ­но было того, что я любил ее. И я бо­ял­ся толь­ко од­но­го, чтобы что-ни­будь не ис­пор­ти­ло моего сча­стья.

Когда я при­е­хал домой, раз­дел­ся и по­ду­мал о сне, я уви­дал, что это со­вер­шен­но не­воз­мож­но. У меня в руке было пе­рыш­ко от ее веера и целая ее пер­чат­ка, ко­то­рую она дала мне, уез­жая, когда са­ди­лась в ка­ре­ту и я под­са­жи­вал ее мать и потом ее. Я смот­рел на эти вещи и, не за­кры­вая глаз, видел ее перед собой то в ту ми­ну­ту, когда она, вы­би­рая из двух ка­ва­ле­ров, уга­ды­ва­ет мое ка­че­ство, и слышу ее милый голос, когда го­во­рит: «Гор­дость? да?»  — и ра­дост­но по­да­ет мне руку или когда за ужи­ном при­губ­ли­ва­ет бокал шам­пан­ско­го и ис­под­ло­бья смот­рит на меня лас­ка­ю­щи­ми гла­за­ми. Но боль­ше всего я вижу ее в паре с отцом, когда она плав­но дви­га­ет­ся около него и с гор­до­стью и ра­до­стью и за себя и за него взгля­ды­ва­ет на лю­бу­ю­щих­ся зри­те­лей. И я не­воль­но со­еди­няю его и ее в одном неж­ном, уми­лен­ном чув­стве.

Л. Н. Тол­стой «После бала»

Степь чем далее, тем ста­но­ви­лась пре­крас­нее. Тогда весь юг, все то про­стран­ство, ко­то­рое со­став­ля­ет ны­неш­нюю Но­во­рос­сию, до са­мо­го Чер­но­го моря, было зе­ле­ною, дев­ствен­ною пу­сты­нею. Ни­ко­гда плуг не про­хо­дил по не­из­ме­ри­мым вол­нам диких рас­те­ний. Одни толь­ко кони, скры­вав­ши­е­ся в них, как в лесу, вы­топ­ты­ва­ли их. Ничто в при­ро­де не могло быть лучше их. Вся по­верх­ность земли пред­став­ля­ла­ся зе­ле­но-зо­ло­тым оке­а­ном, по ко­то­ро­му брыз­ну­ли мил­ли­о­ны раз­ных цве­тов. Сквозь тон­кие, вы­со­кие стеб­ли травы скво­зи­ли го­лу­бые, синие и ли­ло­вые во­лош­ки; жел­тый дрок вы­ска­ки­вал вверх своею пи­ра­ми­даль­ною вер­хуш­кою; белая кашка зон­ти­ко­об­раз­ны­ми шап­ка­ми пест­ре­ла на по­верх­но­сти; за­не­сен­ный Бог знает от­ку­да колос пше­ни­цы на­ли­вал­ся в гуще.

Под тон­ки­ми их кор­ня­ми шны­ря­ли ку­ро­пат­ки, вы­тя­нув свои шеи. Воз­дух был на­пол­нен ты­ся­чью раз­ных пти­чьих сви­стов. В небе не­по­движ­но сто­я­ли яст­ре­бы, рас­пла­став свои кры­лья и не­по­движ­но устре­мив глаза свои в траву. Крик дви­гав­шей­ся в сто­ро­не тучи диких гусей от­да­вал­ся Бог весть в каком даль­нем озере. Из травы поды­ма­лась мер­ны­ми взма­ха­ми чайка и рос­кош­но ку­па­лась в синих вол­нах воз­ду­ха. Вон она про­па­ла в вы­ши­не и толь­ко мель­ка­ет одною чер­ною точ­кою. Вон она пе­ре­вер­ну­лась кры­ла­ми и блес­ну­ла перед солн­цем. Черт вас возь­ми, степи, как вы хо­ро­ши!

Наши пу­те­ше­ствен­ни­ки толь­ко не­сколь­ко минут оста­нав­ли­ва­лись для обеда, при­чем ехав­ший с ними отряд из де­ся­ти ко­за­ков сле­зал с ло­ша­дей, от­вя­зы­вал де­ре­вян­ные ба­клаж­ки с го­рел­кою и тыквы, упо­треб­ля­е­мые вме­сто со­су­дов. Ели толь­ко хлеб с салом или коржи, пили толь­ко по одной чарке, един­ствен­но для под­креп­ле­ния, по­то­му что Тарас Буль­ба не поз­во­лял ни­ко­гда на­пи­вать­ся в до­ро­ге, и про­дол­жа­ли путь до ве­че­ра. Ве­че­ром вся степь со­вер­шен­но пе­ре­ме­ня­лась. Все пест­рое про­стран­ство ее охва­ты­ва­лось по­след­ним ярким от­блес­ком солн­ца и по­сте­пен­но тем­не­ло, так что видно было, как тень пе­ре­бе­га­ла по нем, и она ста­но­ви­лась темно-зе­ле­ною; ис­па­ре­ния поды­ма­лись гуще, каж­дый цве­ток, каж­дая трав­ка ис­пус­ка­ла амбру, и вся степь ку­ри­лась бла­го­во­ни­ем. По небу, из­го­лу­ба-тем­но­му, как будто ис­по­лин­скою ки­стью на­ля­па­ны были ши­ро­кие по­ло­сы из ро­зо­во­го зо­ло­та; из­ред­ка бе­ле­ли кло­ка­ми лег­кие и про­зрач­ные об­ла­ка, и самый све­жий, обо­льсти­тель­ный, как мор­ские волны, ве­те­рок едва ко­лы­хал­ся по вер­хуш­кам травы и чуть до­тро­ги­вал­ся до щек. Вся му­зы­ка, на­пол­няв­шая день, ути­ха­ла и сме­ня­лась дру­гою. Пест­рые овраж­ки вы­пол­зы­ва­ли из нор своих, ста­но­ви­лись на зад­ние лапки и огла­ша­ли степь сви­стом. Треща-ние куз­не­чи­ков ста­но­ви­лось слыш­нее. Ино­гда слы­шал­ся , из ка­ко­го-ни­будь уеди­нен­но­го озера крик ле­бе­дя и, как се­реб­ро, от­да­вал­ся в воз­ду­хе. Пу­те­ше­ствен­ни­ки, оста­но­вив­шись среди полей, из­би­ра­ли ноч­лег, рас­кла­ды­ва­ли огонь и ста­ви­ли на него котел, в ко­то­ром ва­ри­ли себе кулиш; пар от­де­лял­ся и кос­вен­но ды­мил­ся на воз­ду­хе. По­ужи­нав, ко­за­ки ло­жи­лись спать, пу­стив­ши по траве спу­тан­ных коней своих. Они рас­ки­ды­ва­лись на свит­ках. На них прямо гля­де­ли ноч­ные звез­ды. Они слы­ша­ли своим ухом весь бес­чис­лен­ный мир на­се­ко­мых, на­пол­няв­ших траву, весь их треск, свист, кра­ка­иье; все это звуч­но раз­да­ва­лось среди ночи, очи­ща­лось в све­жем ноч­ном воз­ду­хе и до­хо­ди­ло до слуха гар­мо­ни­че­ским. Если же кто-ни­будь из них поды­мал­ся и вста­вал на время, то ему пред­став­ля­лась степь усе­ян­ною бле­стя­щи­ми ис­кра­ми све­тя­щих­ся чер­вей. Ино­гда ноч­ное небо в раз­ных ме­стах осве­ща­лось даль­ним за­ре­вом от вы­жи­га­е­мо­го по лугам и рекам су­хо­го трост­ни­ка, и тем­ная ве­ре­ни­ца ле­бе­дей, ле­тев­ших на север, вдруг осве­ща­лась се­реб­ря­но-ро­зо­вым све­том, и тогда ка­за­лось, что крас­ные плат­ки ле­те­ли по тем­но­му небу.

Пу­те­ше­ствен­ни­ки ехали без вся­ких при­клю­че­ний. Нигде не по­па­да­лись им де­ре­вья, все та же бес­ко­неч­ная, воль­ная, пре­крас­ная степь. По вре­ме­нам толь­ко в сто­ро­не си­не­ли вер­хуш­ки от­да­лен­но­го леса, тя­нув­ше­го­ся по бе­ре­гам Дне­пра. Один толь­ко раз Тарас ука­зал сы­но­вьям на ма­лень­кую, чер­нев­шую в даль­ней траве точку, ска­зав­ши: «Смот­ри­те, детки, вон ска­чет та­та­рин!» Ма­лень­кая го­лов­ка с усами уста­ви­ла из­да­ли прямо на них узень­кие глаза свои, по­ню­ха­ла воз­дух, как гон­чая со­ба­ка, и, как серна, про­па­ла, уви­дев­ши, что ко­за­ков было три­на­дцать че­ло­век. «А ну, дети, по­про­буй­те до­гнать та­та­ри­на!., и не про­буй­те  — во­ве­ки не пой­ма­е­те: у него конь быст­рее моего Черта». Од­на­ко ж Буль­ба взял предо­сто­рож­ность, опа­са­ясь где-ни­будь скрыв­шей­ся за­са­ды. Они при­ска­ка­ли к не­боль­шой речке, на­зы­вав­шей­ся Та­тар­кою, впа­да­ю­щей в Днепр, ки­ну­лись в воду с ко­ня­ми сво­и­ми и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, вы­брав­шись на берег, они про­дол­жа­ли далее путь.

Чац­кий

(после не­ко­то­ро­го мол­ча­ния)

Не об­ра­зум­люсь... ви­но­ват,

И слу­шаю, не по­ни­маю,

Как будто все еще мне объ­яс­нить хотят.

Рас­те­рян мыс­ля­ми... чего-то ожи­даю.

(С жаром)

Сле­пец! я в ком искал на­гра­ду всех тру­дов!

Спе­шил!., летел! дро­жал! вот сча­стье, думал,

близ­ко.

Пред кем я да­ви­че так страст­но и так низко

Был рас­то­чи­тель неж­ных слов!

А вы! о Боже мой! кого себе из­бра­ли?

Когда по­ду­маю, кого вы пред­по­чли!

Зачем меня на­деж­дой за­влек­ли?

Зачем мне прямо не ска­за­ли,

Что все про­шед­шее вы об­ра­ти­ли в смех?!

Что па­мять даже вам по­сты­ла

Тех чувств, в обоих нас дви­же­ний серд­ца тех,

Ко­то­рые во мне ни даль не охла­ди­ла,

Ни раз­вле­че­ния, ни пе­ре­ме­на мест.

Дышал, и ими жил, был занят бес­пре­рыв­но!

Ска­за­ли бы, что вам вне­зап­ный мой при­езд,

Мой вид, мои слова, по­ступ­ки  — все про­тив­но,

—

Я с вами тот­час бы сно­ше­ния пре­сек

И перед тем, как на­все­гда рас­стать­ся,

Не стал бы очень до­би­рать­ся,

Кто этот вам лю­без­ный че­ло­век?..

(На­смеш­ли­во)

Вы по­ми­ри­тесь с ним, по раз­мыш­ле­ньи зре­лом.

Себя кру­шить, и для чего!

По­ду­май­те, все­гда вы мо­же­те его

Бе­речь, и пе­ле­нать, и спо­сы­лать за делом.

Муж-маль­чик, муж-слуга, из же­ни­ных пажей  —

Вы­со­кий идеал мос­ков­ских всех мужей.  —

До­воль­но!., с вами я гор­жусь моим раз­ры­вом.

А вы, су­дарь отец, вы, страст­ные к чинам:

Желаю вам дре­мать в не­ве­де­ньи счаст­ли­вом,

Я сва­та­ньем моим не угро­жаю вам.

Дру­гой най­дет­ся, бла­го­нрав­ный,

Низ­ко­по­клон­ник и делец,

До­сто­ин­ства­ми, на­ко­нец,

Он бу­ду­ще­му тестю рав­ный.

Так! отрез­вил­ся я спол­на,

Меч­та­нья с глаз долой  — и спала пе­ле­на;

Те­перь не худо б было сряду

На дочь и на отца И на лю­бов­ни­ка-глуп­ца,

И на весь мир из­лить всю желчь и всю до­са­ду.

С кем был! Куда меня за­ки­ну­ла судь­ба!

Все гонят! все кля­нут! Му­чи­те­лей толпа,

В любви пре­да­те­лей, в враж­де не­уто­ми­мых,

Рас­сказ­чи­ков не­укро­ти­мых,

Не­склад­ных ум­ни­ков, лу­ка­вых про­стя­ков,

Ста­рух зло­ве­щих, ста­ри­ков,

Дрях­ле­ю­щих над вы­дум­ка­ми, вздо­ром,  —

Безум­ным вы меня про­сла­ви­ли всем хором.

Вы правы: из огня тот вый­дет не­вре­дим,

Кто с вами день про­быть успе­ет,

По­ды­шит воз­ду­хом одним,

И в нем рас­су­док уце­ле­ет.

Вон из Моск­вы! сюда я боль­ше не ездок.

Бегу, не огля­нусь, пойду ис­кать по свету,

Где оскорб­лен­но­му есть чув­ству уго­лок!..

Ка­ре­ту мне, ка­ре­ту! (Уез­жа­ет)

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

В во­ро­та го­сти­ни­цы гу­берн­ско­го го­ро­да NN въе­ха­ла до­воль­но кра­си­вая рес­сор­ная не­боль­шая брич­ка, в какой ездят хо­ло­стя­ки: от­став­ные под­пол­ков­ни­ки, штабс-ка­пи­та­ны, по­ме­щи­ки, име­ю­щие около сотни душ кре­стьян,  — сло­вом, все те, ко­то­рых на­зы­ва­ют гос­по­да­ми сред­ней руки. В брич­ке сидел гос­по­дин, не кра­са­вец, но и не дур­ной на­руж­но­сти, ни слиш­ком толст, ни слиш­ком тонок; нель­зя ска­зать, чтобы стар, од­на­ко ж и не так, чтобы слиш­ком молод. Въезд его не про­из­вел в го­ро­де со­вер­шен­но ни­ка­ко­го шума и не был со­про­вож­ден ничем осо­бен­ным; толь­ко два рус­ских му­жи­ка, сто­яв­шие у две­рей ка­ба­ка про­тив го­сти­ни­цы, сде­ла­ли кое-какие за­ме­ча­ния, от­но­сив­ши­е­ся, впро­чем, более к эки­па­жу, чем к си­дев­ше­му в нем. «Вишь ты,  — ска­зал один дру­го­му,  — вон какое ко­ле­со! что ты ду­ма­ешь, до­едет то ко­ле­со, если б слу­чи­лось, в Моск­ву или не до­едет?»  — «До­едет»,  — от­ве­чал дру­гой. «А в Ка­зань-то, я думаю, не до­едет?»  — «В Ка­зань не до­едет»,  — от­ве­чал дру­гой. Этим раз­го­вор и кон­чил­ся. Да еще, когда брич­ка подъ­е­ха­ла к го­сти­ни­це, встре­тил­ся мо­ло­дой че­ло­век в белых ка­ни­фа­со­вых пан­та­ло­нах, весь­ма узких и ко­рот­ких, во фраке с по­ку­ше­нья­ми на моду, из-под ко­то­ро­го видна была ма­ниш­ка, за­стег­ну­тая туль­скою бу­лав­кою с брон­зо­вым пи­сто­ле­том. Мо­ло­дой че­ло­век обо­ро­тил­ся назад, по­смот­рел эки­паж, при­дер­жал рукою кар­туз, чуть не сле­тев­ший от ветра, и пошел своей до­ро­гой.

Когда эки­паж въе­хал на двор, гос­по­дин был встре­чен трак­тир­ным слу­гою, или по­ло­вым, как их на­зы­ва­ют в рус­ских трак­ти­рах, живым и верт­ля­вым до такой сте­пе­ни, что даже нель­зя было рас­смот­реть, какое у него было лицо. Он вы­бе­жал про­вор­но, с сал­фет­кой в руке,  — весь длин­ный и в длин­ном де­ми­ко­тон­ном сюр­ту­ке со спин­кою чуть не на самом за­тыл­ке, встрях­нул во­ло­са­ми и повел про­вор­но гос­по­ди­на вверх по всей де­ре­вян­ной га­ле­рее по­ка­зы­вать нис­по­слан­ный ему богом покой. Покой был из­вест­но­го рода, ибо го­сти­ни­ца была тоже из­вест­но­го рода, то есть имен­но такая, как бы­ва­ют го­сти­ни­цы в гу­берн­ских го­ро­дах, где за два рубля в сутки про­ез­жа­ю­щие по­лу­ча­ют по­кой­ную ком­на­ту с та­ра­ка­на­ми, вы­гля­ды­ва­ю­щи­ми, как чер­но­слив, из всех углов, и две­рью в со­сед­нее по­ме­ще­ние, все­гда за­став­лен­ною ко­мо­дом, где устра­и­ва­ет­ся сосед, мол­ча­ли­вый и спо­кой­ный че­ло­век, но чрез­вы­чай­но лю­бо­пыт­ный, ин­те­ре­су­ю­щий­ся знать о всех по­дроб­но­стях про­ез­жа­ю­ще­го. На­руж­ный фасад го­сти­ни­цы от­ве­чал ее внут­рен­но­сти: она была очень длин­на, в два этажа; ниж­ний не был вы­шту­ка­ту­рен и оста­вал­ся в темно-крас­ных кир­пи­чи­ках, еще более по­тем­нев­ших от лихих по­год­ных пе­ре­мен и гряз­но­ва­тых уже самих по себе; верх­ний был вы­кра­шен веч­ною жел­тою крас­кою; внизу были ла­воч­ки с хо­му­та­ми, ве­рев­ка­ми и ба­ран­ка­ми. В уголь­ной из этих ла­во­чек, или, лучше, в окне, по­ме­щал­ся сби­тен­щик с са­мо­ва­ром из крас­ной меди и лицом так же крас­ным, как са­мо­вар, так что из­да­ли можно бы по­ду­мать, что на окне сто­я­ло два са­мо­ва­ра, если б один са­мо­вар не был с чер­ною как смоль бо­ро­дою.

Пока при­ез­жий гос­по­дин осмат­ри­вал свою ком­на­ту, вне­се­ны были его по­жит­ки: пре­жде всего че­мо­дан из белой кожи, не­сколь­ко по­и­с­тас­кан­ный, по­ка­зы­вав­ший, что был не в пер­вый раз в до­ро­ге. Че­мо­дан, внес­ли кучер Се­ли­фан, ни­зень­кий че­ло­век в ту­луп­чи­ке, и лакей Пет­руш­ка, малый лет трид­ца­ти, в про­стор­ном по­дер­жан­ном сюр­ту­ке, как видно с бар­ско­го плеча, малый не­мно­го су­ро­вый на взгляд, с очень круп­ны­ми гу­ба­ми и носом. Вслед за че­мо­да­ном вне­сен был не­боль­шой лар­чик крас­но­го де­ре­ва с штуч­ны­ми вы­клад­ка­ми из ка­рель­ской бе­ре­зы, са­пож­ные ко­лод­ки и за­вер­ну­тая в синюю бу­ма­гу жа­ре­ная ку­ри­ца. Когда все это было вне­се­но, кучер Се­ли­фан от­пра­вил­ся на ко­нюш­ню во­зить­ся около ло­ша­дей, а лакей Пет­руш­ка стал устра­и­вать­ся в ма­лень­кой пе­ред­ней, очень тем­ной ко­нур­ке, куда уже успел при­та­щить свою ши­нель и вме­сте с нею какой-то свой соб­ствен­ный запах, ко­то­рый был со­об­щен и при­не­сен­но­му вслед за тем мешку с раз­ным ла­кей­ским туа­ле­том. В этой ко­нур­ке он при­ла­дил к стене узень­кую трех­но­гую кро­вать, на­крыв ее не­боль­шим по­до­би­ем тю­фя­ка, уби­тым и плос­ким, как блин, и, может быть, так же за­мас­лив­шим­ся, как блин, ко­то­рый уда­лось ему вы­тре­бо­вать у хо­зя­и­на го­сти­ни­цы.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

М. Ю. Лер­мон­тов «Мцыри»

Я как безум­ный вы­ско­чил на крыль­цо, прыг­нул на сво­е­го Чер­ке­са, ко­то­ро­го во­ди­ли по двору, и пу­стил­ся во весь дух по до­ро­ге в Пя­ти­горск. Я бес­по­щад­но по­го­нял из­му­чен­но­го коня, ко­то­рый, хрипя и весь в пене, мчал меня по ка­ме­ни­стой до­ро­ге.

Солн­це уже спря­та­лось в чер­ной туче, от­ды­хав­шей на греб­не за­пад­ных гор; в уще­лье стало темно и сыро. Под­ку­мок, про­би­ра­ясь по кам­ням, ревел глухо и од­но­об­раз­но. Я ска­кал, за­ды­ха­ясь от не­тер­пе­нья. Мысль не за­стать уже ее в Пя­ти­гор­ске мо­лот­ком уда­ря­ла мне в серд­це!  — одну ми­ну­ту, еще одну ми­ну­ту ви­деть ее, про­стить­ся, по­жать ей руку... Я мо­лил­ся, про­кли­нал, пла­кал, сме­ял­ся... нет, ничто не вы­ра­зит моего бес­по­кой­ства, от­ча­я­ния!.. При воз­мож­но­сти по­те­рять ее на­ве­ки Вера стала для меня до­ро­же всего на свете  — до­ро­же жизни, чести, сча­стья! Бог знает, какие стран­ные, какие бе­ше­ные за­мыс­лы ро­и­лись в го­ло­ве моей... И между тем я все ска­кал, по­го­няя бес­по­щад­но. И вот я стал за­ме­чать, что конь мой тя­же­лее дышит; он раза два уж спо­тык­нул­ся на ров­ном месте... Оста­ва­лось пять верст до Ес­сен­ту­ков  — ка­за­чьей ста­ни­цы, где я мог пе­ре­сесть на дру­гую ло­шадь.

Все было бы спа­се­но, если б у моего коня до­ста­ло сил еще на де­сять минут! Но вдруг, под­ни­ма­ясь из не­боль­шо­го овра­га, при вы­ез­де из гор, на кру­том по­во­ро­те, он гря­нул­ся о землю. Я про­вор­но со­ско­чил, хочу под­нять его, дер­гаю за повод  — на­прас­но: едва слыш­ный стон вы­рвал­ся сквозь стис­ну­тые его зубы; через не­сколь­ко минут он издох; я остал­ся в степи один, по­те­ряв по­след­нюю на­деж­ду; по­про­бо­вал идти пеш­ком  — ноги мои под­ко­си­лись; из­ну­рен­ный тре­во­га­ми дня и бес­сон­ни­цей, я упал на мок­рую траву и как ре­бе­нок за­пла­кал.

И долго я лежал не­по­движ­но и пла­кал горь­ко, не ста­ра­ясь удер­жи­вать слез и ры­да­ний; я думал, грудь моя разо­рвет­ся; вся моя твер­дость, все мое хлад­но­кро­вие  — ис­чез­ли как дым. Душа обес­си­ле­ла, рас­су­док за­молк, и если б в эту ми­ну­ту кто-ни­будь меня уви­дел, он бы с пре­зре­ни­ем от­вер­нул­ся.

Когда ноч­ная роса и гор­ный ветер осве­жи­ли мою го­ря­чую го­ло­ву и мысли при­шли в обыч­ный по­ря­док, то я понял, что гнать­ся за по­гиб­шим сча­стьем бес­по­лез­но и без­рас­суд­но. Чего мне еще на­доб­но?  — ее ви­деть?  — зачем? не все ли кон­че­но между нами? Один горь­кий про­щаль­ный по­це­луй не обо­га­тит моих вос­по­ми­на­ний, а после него нам толь­ко труд­нее будет рас­ста­вать­ся.

Мне, од­на­ко, при­ят­но, что я могу пла­кать! Впро­чем, может быть, этому при­чи­ной рас­стро­ен­ные нервы, ночь, про­ве­ден­ная без сна, две ми­ну­ты про­тив дула-пи­сто­ле­та и пу­стой же­лу­док.

Все к луч­ше­му! это новое стра­да­ние, го­во­ря во­ен­ным сло­гом, сде­ла­ло во мне счаст­ли­вую ди­вер­сию. Пла­кать здо­ро­во; и потом, ве­ро­ят­но, если б я не про­ехал­ся вер­хом и не был при­нуж­ден на об­рат­ном пути прой­ти пят­на­дцать верст, то и эту ночь сон не со­мкнул бы глаз моих.

Я воз­вра­тил­ся в Кис­ло­водск в пять часов утра, бро­сил­ся на по­стель и за­снул сном На­по­лео­на после Ва­тер­лоо.

Когда я проснул­ся, на дворе уж было темно. Я сел у от­во­рен­но­го окна, рас­стег­нул ар­ха­лук  — и гор­ный ветер осве­жил грудь мою, еще не успо­ко­ен­ную тя­же­лым сном уста­ло­сти. Вдали за рекою, сквозь верхи гу­стых лип, ее осе­ня­ю­щих, мель­ка­ли огни в стро­е­ньях кре­по­сти и сло­бод­ки. На дворе у нас все было тихо, в доме кня­ги­ни было темно.

Взо­шел док­тор: лоб у него был на­хму­рен; и он, про­тив обык­но­ве­ния, не про­тя­нул мне руки.

— От­ку­да вы, док­тор?

— От кня­ги­ни Ли­гов­ской; дочь ее боль­на  — рас­слаб­ле­ние нер­вов... Да не в этом дело, а вот что: на­чаль­ство до­га­ды­ва­ет­ся, и хотя ни­че­го нель­зя до­ка­зать по­ло­жи­тель­но, од­на­ко я вам со­ве­тую быть осто­рож­нее. Кня­ги­ня мне го­во­ри­ла нынче, что она знает, что вы стре­ля­лись за ее дочь. Ей все этот ста­ри­чок рас­ска­зал... как бишь его? Он был сви­де­те­лем вашей стыч­ки с Груш­ниц­ким в ре­сто­ра­ции. Я при­шел вас пре­ду­пре­дить. Про­щай­те. Может быть, мы боль­ше не уви­дим­ся, вас ушлют куда-ни­будь.

Он на по­ро­ге оста­но­вил­ся: ему хо­те­лось по­жать мне руку... и если б я по­ка­зал ему ма­лей­шее на это же­ла­ние, то он бро­сил­ся бы мне на шею; но я остал­ся хо­ло­ден, как ка­мень  — и он вышел.

Вот люди! все они та­ко­вы: знают за­ра­нее все дур­ные сто­ро­ны по­ступ­ка, по­мо­га­ют, со­ве­ту­ют, даже одоб­ря­ют его, видя не­воз­мож­ность дру­го­го сред­ства,  — а потом умы­ва­ют руки и от­во­ра­чи­ва­ют­ся с не­го­до­ва­ни­ем от того, кто имел сме­лость взять на себя всю тя­гость от­вет­ствен­но­сти. Все они та­ко­вы, даже самые доб­рые, самые умные!..

M. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Бе­ло­гор­ская кре­пость на­хо­ди­лась в со­ро­ка вер­стах от Орен­бур­га. До­ро­га шла по кру­то­му бе­ре­гу Яика. Река еще не за­мер­за­ла, и ее свин­цо­вые волны груст­но чер­не­ли в од­но­об­раз­ных бе­ре­гах, по­кры­тых белым сне­гом. За ними про­сти­ра­лись кир­гиз­ские степи. Я по­гру­зил­ся в раз­мыш­ле­ния, боль­шею ча­стию пе­чаль­ные. Гар­ни­зон­ная жизнь мало имела для меня при­вле­ка­тель­но­сти. Я ста­рал­ся во­об­ра­зить себе ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва, моего бу­ду­ще­го на­чаль­ни­ка, и пред­став­лял его стро­гим, сер­ди­тым ста­ри­ком, не зна­ю­щим ни­че­го, кроме своей служ­бы, и го­то­вым за вся­кую без­де­ли­цу са­жать меня под арест на хлеб и на воду. Между тем на­ча­ло смер­кать­ся. Мы ехали до­воль­но скоро.

— Да­ле­че ли до кре­по­сти?  — спро­сил я у сво­е­го ям­щи­ка. «Не­да­ле­че»  — от­ве­чал он.  — «Вон уж видна».  — Я гля­дел во все сто­ро­ны, ожи­дая уви­деть гроз­ные ба­сти­о­ны, башни и вал; но ни­че­го не видал, кроме де­ре­вуш­ки, окру­жен­ной бре­вен­ча­тым за­бо­ром. С одной сто­ро­ны сто­я­ли три или че­ты­ре скир­ды сена, по­лу­за­не­сен­ные сне­гом; с дру­гой скри­вив­ша­я­ся мель­ни­ца, с лу­боч­ны­ми кры­лья­ми, ле­ни­во опу­щен­ны­ми.  — Где же кре­пость?  — спро­сил я с удив­ле­ни­ем.  — «Да вот она»  — от­ве­чал ямщик ука­зы­вая на де­ре­вуш­ку, и с этим сло­вом мы в нее въе­ха­ли. У ворот уви­дел я ста­рую чу­гун­ную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и боль­шею ча­стию по­кры­ты со­ло­мою. Я велел ехать к ко­мен­дан­ту, и через ми­ну­ту ки­бит­ка оста­но­ви­лась перед де­ре­вян­ным до­ми­ком, вы­стро­ен­ным на вы­со­ком месте, близ де­ре­вян­ной же церк­ви.

Никто не встре­тил меня. Я пошел в сени и от­во­рил дверь в пе­ред­нюю. Ста­рый ин­ва­лид, сидя на столе, на­ши­вал синюю за­пла­ту на ло­коть зе­ле­но­го мун­ди­ра. Я велел ему до­ло­жить обо мне. «Войди, ба­тюш­ка»,  — от­ве­чал ин­ва­лид:  — «наши дома». Я вошел в чи­стень­кую ком­нат­ку, убран­ную по-ста­рин­но­му. В углу стоял шкаф с по­су­дой; на стене висел ди­плом офи­цер­ский за стек­лом и в рамке; около него кра­со­ва­лись лу­боч­ные кар­тин­ки, пред­став­ля­ю­щие взя­тие Ки­стри­на и Оча­ко­ва, также выбор не­ве­сты и по­гре­бе­ние кота. У окна си­де­ла ста­руш­ка в те­ло­грей­ке и с плат­ком на го­ло­ве. Она раз­ма­ты­ва­ла нитки, ко­то­рые дер­жал, рас­пя­лив на руках, кри­вой ста­ри­чок в офи­цер­ском мун­ди­ре. «Что вам угод­но, ба­тюш­ка?»  — спро­си­ла она, про­дол­жая свое за­ня­тие. Я от­ве­чал, что при­е­хал на служ­бу и явил­ся по долгу сво­е­му к гос­по­ди­ну ка­пи­та­ну, и с этим сло­вом об­ра­тил­ся было к кри­во­му ста­рич­ку, при­ни­мая его за ко­мен­дан­та; но хо­зяй­ка пе­ре­би­ла за­твер­жен­ную мною речь. «Ивана Куз­ми­ча дома нет»  — ска­за­ла она; — «он пошел в гости к отцу Ге­ра­си­му; да все равно, ба­тюш­ка, я его хо­зяй­ка. Прошу лю­бить и жа­ло­вать. Са­дись, ба­тюш­ка». Она клик­ну­ла девку и ве­ле­ла ей по­звать уряд­ни­ка. Ста­ри­чок своим оди­но­ким гла­зом по­гля­ды­вал на меня с лю­бо­пыт­ством. «Смею спро­сить»  — ска­зал он; — «вы в каком полку из­во­ли­ли слу­жить?» Я удо­вле­тво­рил его лю­бо­пыт­ству. «А смею спро­сить»  — про­дол­жал он,  — «зачем из­во­ли­ли вы пе­рей­ти из гвар­дии в гар­ни­зон?»  — Я от­ве­чал, что та­ко­ва была воля на­чаль­ства. «Ча­я­тель­но, за не­при­лич­ные гвар­дии офи­це­ру по­ступ­ки»  — про­дол­жал не­уто­ми­мый во­про­ша­тель.  — «Полно врать пу­стя­ки»  — ска­за­ла ему ка­пи­тан­ша:  — «ты ви­дишь, мо­ло­дой че­ло­век с до­ро­ги устал; ему не до тебя... (держи-ка руки пря­мее...) А ты, мой ба­тюш­ка»,  — про­дол­жа­ла она, об­ра­ща­ясь ко мне  — «не пе­чаль­ся, что тебя упек­ли в наше за­хо­лу­стье. Не ты пер­вый, не ты по­след­ний. Стер­пит­ся, слю­бит­ся. Шваб­рин Алек­сей Ива­ныч вот уж пятый год как к нам пе­ре­ве­ден за смер­то­убий­ство. Бог знает, какой грех его по­пу­тал; он, из­во­лишь ви­деть, по­ехал за город с одним по­ру­чи­ком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пы­рять; а Алек­сей Ива­ныч и за­ко­лол по­ру­чи­ка, да еще при двух сви­де­те­лях! Что при­ка­жешь де­лать? На грех ма­сте­ра нет».

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Го­род­ни­чий. (бьет себя по лбу). Как я  — нет, как я, ста­рый дурак? Выжил, глу­пый баран, из ума!.. Трид­цать лет живу на служ­бе; ни один купец, ни под­ряд­чик не мог про­ве­сти; мо­шен­ни­ков над мо­шен­ни­ка­ми об­ма­ны­вал, прой­дох и плу­тов таких, что весь свет го­то­вы об­во­ро­вать, под­де­вал на уду. Трех гу­бер­на­то­ров об­ма­нул!.. Что гу­бер­на­тор! (мах­нул рукой) не­че­го и го­во­рить про гу­бер­на­то­ров...

Анна Ан­дре­ев­на. Но это не может быть, Ан­то­ша: он об­ру­чил­ся с Ма­шень­кой...

Го­род­ни­чий (в серд­цах). Об­ру­чил­ся! Кукиш с мас­лом  — вот тебе об­ру­чил­ся! Лезет мне в глаза с об­ру­че­ньем!.. (В ис­ступ­ле­нии.) Вот смот­ри­те, смот­ри­те, весь мир, все хри­сти­ан­ство, все смот­ри­те, как оду­ра­чен го­род­ни­чий! Ду­ра­ка ему, ду­ра­ка, ста­ро­му под­ле­цу! (Гро­зит са­мо­му себе ку­ла­ком.) Эх ты, тол­сто­но­сый! Со­суль­ку, тряп­ку при­нял за важ­но­го че­ло­ве­ка! Вон он те­перь по всей до­ро­ге за­ли­ва­ет ко­ло­коль­чи­ком! Раз­не­сет по всему свету ис­то­рию. Мало того что пой­дешь в по­сме­ши­ще  — най­дет­ся щел­ко­пер, бу­ма­го­ма­ра­ка, в ко­ме­дию тебя вста­вит. Вот что обид­но! Чина, зва­ния не по­ща­дит, и будут все ска­лить зубы и бить в ла­до­ши. Чему сме­е­тесь?  — Над собою сме­е­тесь!.. Эх вы!.. (Сту­чит со зло­сти но­га­ми об пол.) Я бы всех этих бу­ма­го­ма­рак! У, щел­ко­пе­ры, ли­бе­ра­лы про­кля­тые! Чер­то­во семя! Узлом бы вас всех за­вя­зал, в муку бы стер вас всех да черту в под­клад­ку! В шапку туды ему!.. (Сует ку­ла­ком и бьет каб­лу­ком в пол. После не­ко­то­ро­го мол­ча­ния.) До сих пор не могу прий­ти в себя. Вот, под­лин­но, если Бог хочет на­ка­зать, так от­ни­мет пре­жде разум. Ну что было в этом вер­то­пра­хе по­хо­же­го на ре­ви­зо­ра? Ни­че­го не было! Вот про­сто ни на пол­ми­зин­ца не было по­хо­же­го - и вдруг все: ре­ви­зор! Ре­ви­зор! Ну кто пер­вый вы­пу­стил, что он ре­ви­зор? От­ве­чай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (рас­став­ляя руки). Уж как это слу­чи­лось, хоть убей, не могу объ­яс­нить. Точно туман какой-то оше­ло­мил, черт по­пу­тал.

Аммос Фе­до­ро­вич. Да кто вы­пу­стил  — вот кто вы­пу­стил: эти мо­лод­цы! (По­ка­зы­ва­ет на Доб­чин­ско­го и Боб­чин­ско­го.)

Боб­чин­ский. Ей-ей, не я! И не думал...

Доб­чин­ский. Я ни­че­го, со­всем ни­че­го...

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ко­неч­но, вы.

Лука Лукич. Ра­зу­ме­ет­ся. При­бе­жа­ли как су­ма­сшед­шие из трак­ти­ра: «При­е­хал, при­е­хал и денег не пло­тит...». Нашли важ­ную птицу!

Го­род­ни­чий<. На­ту­раль­но, вы! Сплет­ни­ки го­род­ские, лгуны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Чтоб вас черт по­брал с вашим ре­ви­зо­ром и рас­ска­за­ми!

Го­род­ни­чий. Толь­ко рыс­ка­е­те по го­ро­ду да сму­ща­е­те всех, тре­щот­ки про­кля­тые! Сплет­ни сеете, со­ро­ки ко­рот­ко­хво­стые!

Аммос Фе­до­ро­вич. Пач­ку­ны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Сморч­ки ко­рот­ко­брю­хие!

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Ста­ро­дум. О, су­да­ры­ня! До моих ушей уже дошло, что он те­перь толь­ко и от­учить­ся из­во­лил. Я узнал, кто его и учи­те­ли. Вижу на­пе­ред, ка­ко­му гра­мо­тею ему быть на­доб­но, учася у Ку­тей­ки­на, и ка­ко­му ма­те­ма­ти­ку, учася у Цы­фир­ки­на. (К Прав­ди­ну.) Лю­бо­пы­тен бы я был по­слу­шать, чему немец-то его вы­учил.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Всем на­у­кам, ба­тюш­ка.

Про­ста­ков. Всему, мой отец.

Мит­ро­фан. Всему, чему из­во­лишь.

Прав­дин (Мит­ро­фа­ну). Чему ж бы, на­при­мер?

Мит­ро­фан (по­да­ет ему книгу). Вот, грам­ма­ти­ке.

Прав­дин (взяв книгу). Вижу. Это грам­ма­ти­ка. Что ж вы в ней зна­е­те?

Мит­ро­фан. Много. Су­ще­стви­тель­на да при­ла­га­тель­на...

Прав­дин. Дверь, на­при­мер, какое имя: су­ще­стви­тель­ное или при­ла­га­тель­ное?

Мит­ро­фан. Дверь? Ко­то­ра дверь?

Прав­дин. Ко­то­ра дверь! Вот эта.

Мит­ро­фан. Эта? При­ла­га­тель­на.

Прав­дин. По­че­му ж?

Мит­ро­фан. По­то­му что она при­ло­же­на к сво­е­му месту. Вон у чу­ла­на шеста не­де­ля дверь стоит еще не на­ве­ше­на: так та по­ка­мест су­ще­стви­тель­на.

Ста­ро­дум. Так по­это­му у тебя слово дурак при­ла­га­тель­ное, по­то­му что оно при­ла­га­ет­ся к глу­по­му че­ло­ве­ку?

Мит­ро­фан. И ве­до­мо.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что, ка­ко­во, мой ба­тюш­ка?

Про­ста­ков. Ка­ко­во, мой отец?

Прав­дин. Нель­зя лучше. В грам­ма­ти­ке он силен.

Милон. Я думаю, не мень­ше и в ис­то­рии.

Г-жа Про­ста­ко­ва. То, мой ба­тюш­ка, он еще сыз­ма­ла к ис­то­ри­ям охот­ник.

Ско­ти­нин. Мит­ро­фан по мне. Я сам без того глаз не сведу, чтоб вы­бор­ный не рас­ска­зы­вал мне ис­то­рии. Ма­стер, со­ба­чий сын, от­ку­да что бе­рет­ся!

Г-жа Про­ста­ко­ва. Од­на­ко все-таки не при­дет про­тив Адама Ада­мы­ча.

Прав­дин (Мит­ро­фа­ну). А да­ле­ко ли вы в ис­то­рии?

Мит­ро­фан. Да­ле­ко ль? Ка­ко­ва ис­то­рия. В иной за­ле­тишь за три­де­вять зе­мель, за три­де­ся­то цар­ство.

Прав­дин. А! так этой-то ис­то­рии учит вас Враль­ман?

Ста­ро­дум. Враль­ман! Имя что-то зна­ко­мое.

Мит­ро­фан. Нет. Наш Адам Ада­мыч ис­то­рии не рас­ска­зы­ва­ет; он, что я же, сам охот­ник слу­шать.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Они оба за­став­ля­ют себе рас­ска­зы­вать ис­то­рии скот­ни­цу Хав­ро­нью.

Прав­дин. Да не у ней ли оба учи­лись и гео­гра­фии?

Г-жа Про­ста­ко­ва (сыну). Слы­шишь, друг мой сер­деч­ный? Это что за наука?

Мит­ро­фан (тихо ма­те­ри). А я почем знаю.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

«Слово о полку Иго­ре­ве», пер. Д. С. Ли­ха­че­ва

А. Т. Твар­дов­ский «Ва­си­лий Тер­кин»

<...> мы за­си­де­лись у май­о­ра С*** очень долго; раз­го­вор, про­тив обык­но­ве­ния, был за­ни­ма­те­лен. Рас­суж­да­ли о том, что му­суль­ман­ское по­ве­рье, будто судь­ба че­ло­ве­ка на­пи­са­на на не­бе­сах, на­хо­дит и между нами, хри­сти­а­на­ми, мно­гих по­клон­ни­ков; каж­дый рас­ска­зы­вал раз­ные не­обык­но­вен­ные слу­чаи pro или contra¹.

— Все это, гос­по­да, ни­че­го не до­ка­зы­ва­ет,  — ска­зал ста­рый майор,  — ведь никто из вас не был сви­де­те­лем тех стран­ных слу­ча­ев, ко­то­ры­ми вы под­твер­жда­е­те свои мне­ния.

— Ко­неч­но, никто!  — ска­за­ли мно­гие,  — но мы слы­ша­ли от вер­ных людей...

— Все это вздор!  — ска­зал кто-то,  — где эти вер­ные люди, ви­дев­шие спи­сок, на ко­то­ром озна­чен час нашей смер­ти?.. И если точно есть пред­опре­де­ле­ние, то зачем же нам дана воля, рас­су­док? по­че­му мы долж­ны да­вать отчет в наших по­ступ­ках?

В это время один офи­цер, си­дев­ший в углу ком­на­ты, встал и, мед­лен­но по­дой­дя к столу, оки­нул всех спо­кой­ным и тор­же­ствен­ным взгля­дом. Он был родом серб, как видно было из его имени.

На­руж­ность по­ру­чи­ка Ву­ли­ча от­ве­ча­ла впол­не его ха­рак­те­ру. Вы­со­кий рост и смуг­лый цвет лица, чер­ные во­ло­сы, чер­ные про­ни­ца­тель­ные глаза, боль­шой, но пра­виль­ный нос, при­над­леж­ность его нации, пе­чаль­ная и хо­лод­ная улыб­ка, вечно блуж­дав­шая на губах его,  — все это будто со­гла­со­ва­лось для того, чтоб при­дать ему вид су­ще­ства осо­бен­но­го, не­спо­соб­но­го де­лить­ся мыс­ля­ми и стра­стя­ми с теми, ко­то­рых судь­ба дала ему в то­ва­ри­щи.

Он был храбр, го­во­рил мало, но резко; ни­ко­му не по­ве­рял своих ду­шев­ных и се­мей­ных тайн; вина почти вовсе не пил, за мо­ло­ды­ми ка­зач­ка­ми, ко­то­рых пре­лесть труд­но по­стиг­нуть, не видав их, он ни­ко­гда не во­ло­чил­ся. Го­во­ри­ли, од­на­ко, что жена пол­ков­ни­ка была не­рав­но­душ­на к его вы­ра­зи­тель­ным гла­зам; но он не шутя сер­дил­ся, когда об этом на­ме­ка­ли.

Была толь­ко одна страсть, ко­то­рой он не таил: страсть к игре. За зе­ле­ным сто­лом он за­бы­вал все и обык­но­вен­но про­иг­ры­вал; но по­сто­ян­ные не­уда­чи толь­ко раз­дра­жа­ли его упрям­ство. Рас­ска­зы­ва­ли, что раз, во время экс­пе­ди­ции, ночью, он на по­душ­ке метал банк; ему ужас­но везло. Вдруг раз­да­лись вы­стре­лы, уда­ри­ли тре­во­гу, все вско­чи­ли и бро­си­лись к ору­жию. «По­ставь ва-банк»!  — кри­чал Вулич, не поды­ма­ясь,од­но­му из самых го­ря­чих пон­те­ров.  — «Идет се­мер­ка»,  — от­ве­чал тот, убе­гая. Не­смот­ря на все­об­щую су­ма­то­ху, Вулич до­ки­нул талью; карта была дана.

Когда он явил­ся в цепь, там была уж силь­ная пе­ре­стрел­ка. Вулич не за­бо­тил­ся ни о пулях, ни о шаш­ках че­чен­ских: он отыс­ки­вал сво­е­го счаст­ли­во­го пон­те­ра.

— Се­мер­ка дана!  — за­кри­чал он, уви­дав его на­ко­нец в цепи за­стрель­щи­ков, ко­то­рые на­чи­на­ли вы­тес­нять из лесу не­при­я­те­ля, и, по­дой­дя ближе, он вынул свой ко­ше­лек и бу­маж­ник и отдал их счаст­лив­цу, не­смот­ря на воз­ра­же­ния о не­умест­но­сти пла­те­жа.

<...>

Когда по­ру­чик Вулич по­до­шел к столу, то все за­мол­ча­ли, ожи­дая от него какой-ни­будь ори­ги­наль­ной вы­ход­ки.

— Гос­по­да!  — ска­зал он (голос его был спо­ко­ен, хотя тоном ниже обык­но­вен­но­го),  —гос­по­да, к чему пу­стые споры? Вы хо­ти­те до­ка­за­тельств: я вам пред­ла­гаю ис­про­бо­вать на себе, может ли че­ло­век свое­воль­но рас­по­ла­гать своею жиз­нию, или каж­до­му из нас за­ра­нее на­зна­че­на ро­ко­вая ми­ну­та... Кому угод­но?

— Не мне, не мне!  — раз­да­лось со всех сто­рон,  — вот чудак! при­дет же в го­ло­ву!..

— Пред­ла­гаю пари,  — ска­зал я шутя.

— Какое?

— Утвер­ждаю, что нет пред­опре­де­ле­ния,  — ска­зал я, вы­сы­пая на стол де­сят­ка два чер­вон­цев, все, что было у меня в кар­ма­не.

— Держу,  — от­ве­чал Вулич глу­хим го­ло­сом.

__________

¹ Pro или contra  — за или про­тив

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

К сча­стию, Пе­чо­рин был по­гру­жен в за­дум­чи­вость, глядя на синие зубцы Кав­ка­за, и, ка­жет­ся, вовсе не то­ро­пил­ся в до­ро­гу. Я по­до­шел к нему. «Если вы за­хо­ти­те еще не­мно­го по­до­ждать,  — ска­зал я,  — то бу­де­те иметь удо­воль­ствие уви­дать­ся с ста­рым при­я­те­лем...»

— Ах, точно!  — быст­ро от­ве­чал он,  — мне вчера го­во­ри­ли; но где же он?  —Я обер­нул­ся к пло­ща­ди и уви­дал Мак­си­ма Мак­си­мы­ча, бе­гу­ще­го что было мочи... Через не­сколь­ко минут он был уже возле нас; он едва мог ды­шать, пот гра­дом ка­тил­ся с лица его, мок­рые клоч­ки седых волос, вы­рвав­шись из-под шапки, при­кле­и­лись ко лбу его; ко­ле­на его дро­жа­ли... он хотел ки­нуть­ся на шею Пе­чо­ри­ну, но тот до­воль­но хо­лод­но, хотя с при­вет­ли­вой улыб­кой, про­тя­нул ему руку. Штабс-ка­пи­тан на ми­ну­ту остол­бе­нел, но потом жадно схва­тил его руку обе­и­ми ру­ка­ми: он еще не мог го­во­рить.

— Как я рад, до­ро­гой Мак­сим Мак­си­мыч! Ну, как вы по­жи­ва­е­те?  — ска­зал Пе­чо­рин.

— А... ты?., а вы?..  — про­бор­мо­тал со сле­за­ми на гла­зах ста­рик...  — сколь­ко лет... сколь­ко дней... да куда это?..

— Еду в Пер­сию  — и даль­ше...

— Не­ужто сей­час?.. Да по­до­жди­те, дра­жай­ший!.. Не­ужто сей­час рас­ста­нем­ся?.. Столь­ко вре­ме­ни не ви­да­лись...

— Мне пора, Мак­сим Мак­си­мыч,  — был ответ.

— Боже мой, боже мой! да куда это так спе­ши­те?.. Мне столь­ко бы хо­те­лось вам ска­зать... столь­ко рас­спро­сить... Ну что? в от­став­ке?.. как?.. что по­де­лы­ва­ли?..

— Ску­чал!  — от­ве­чал Пе­чо­рин, улы­ба­ясь.

— А пом­ни­те наше житье-бытье в кре­по­сти?.. Слав­ная стра­на для охоты!.. Ведь вы были страст­ный охот­ник стре­лять... А Бэла?..

Пе­чо­рин чуть-чуть по­блед­нел и от­вер­нул­ся...

— Да, помню!  — ска­зал он, почти тот­час при­нуж­ден­но зев­нув...

Мак­сим Мак­си­мыч стал его упра­ши­вать остать­ся с ним еще часа два. «Мы слав­но по­обе­да­ем,  — го­во­рил он:  — у меня есть два фа­за­на; а ка­хе­тин­ское здесь пре­крас­ное... ра­зу­ме­ет­ся, не то, что в Гру­зии, од­на­ко луч­ше­го сорта... Мы по­го­во­рим... вы мне рас­ска­же­те про свое житье в Пе­тер­бур­ге... А?..»

— Право, мне не­че­го рас­ска­зы­вать, до­ро­гой Мак­сим Мак­си­мыч... Од­на­ко про­щай­те, мне пора... я спешу... Бла­го­да­рю, что не за­бы­ли...  — при­ба­вил он, взяв его за руку.

Ста­рик на­хму­рил брови... Он был пе­ча­лен и сер­дит, хотя ста­рал­ся скрыть это. «За­быть!  — про­вор­чал он,  — я-то не забыл ни­че­го... Ну, да Бог с вами!.. Не так я думал с вами встре­тить­ся...»

— Ну полно, полно!  — ска­зал Пе­чо­рин, обняв его дру­же­ски,  — не­уже­ли я не тот же?.. Что де­лать?.. вся­ко­му своя до­ро­га... Удаст­ся ли еще встре­тить­ся  — Бог знает!..  —Го­во­ря это, он уже сидел в ко­ляс­ке, и ямщик уже начал под­би­рать вожжи.

— По­стой, по­стой!  — за­кри­чал вдруг Мак­сим Мак­си­мыч, ухва­тясь за двер­цы ко­ляс­ки,  — со­всем было забыл... У меня оста­лись ваши бу­ма­ги, Гри­го­рий Алек­сан­дрыч... я их тас­каю с собой... думал найти вас в Гру­зии, а вот где Бог дал сви­деть­ся... Что мне с ними де­лать?..

— Что хо­ти­те!  — от­ве­чал Пе­чо­рин.  — Про­щай­те...

— Так вы в Пер­сию?.. а когда вер­не­тесь?..  — кри­чал вслед Мак­сим Мак­си­мыч...

Ко­ляс­ка была уж да­ле­ко; но Пе­чо­рин сде­лал знак рукой, ко­то­рый можно было пе­ре­ве­сти сле­ду­ю­щим об­ра­зом: вряд ли! да и зачем?..

Давно уж не слыш­но было ни звона ко­ло­коль­чи­ка, ни стука колес по крем­ни­стой до­ро­ге, а бед­ный ста­рик стоял на том же месте в глу­бо­кой за­дум­чи­во­сти.

— Да,  — ска­зал он на­ко­нец, ста­ра­ясь при­нять рав­но­душ­ный вид, хотя слеза до­са­ды по вре­ме­нам свер­ка­ла на его рес­ни­цах; — ко­неч­но, мы были при­я­те­ли,  —ну, да что при­я­те­ли в ны­неш­нем веке!.. Что ему во мне? Я не богат, не чи­но­вен, да и по летам со­всем ему не пара... Вишь, каким он фран­том сде­лал­ся, как по­бы­вал опять в Пе­тер­бур­ге... Что за ко­ляс­ка!.. сколь­ко по­кла­жи!.. и лакей такой гор­дый!.

М. Ю. Лер­мон­тов, «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Мол­ча­лин

Та­тья­на Юрьев­на рас­ска­зы­ва­ла что-то,

Из Пе­тер­бур­га во­ро­тясь,

С ми­ни­стра­ми про вашу связь,

Потом раз­рыв...

Чац­кий

Ей по­че­му за­бо­та?

Мол­ча­лин

Та­тья­не Юрьев­не!

Чац­кий

Я с нею не зна­ком.

Мол­ча­лин

С Та­тья­ной Юрьев­ной!!

Чац­кий

С ней век мы не встре­ча­лись;

Слы­хал, что вздор­ная.

Мол­ча­лин

Да это, полно, та ли-с?

Та­тья­на Юрьев­на!!!

Из­вест­ная, - при­том

Чи­нов­ные и долж­ност­ные -

Все ей дру­зья и все род­ные;

К Та­тья­не Юрьев­не хоть раз бы съез­дить вам.

Чац­кий

На что же?

Мол­ча­лин

Так: ча­стень­ко там

Мы по­кро­ви­тель­ство на­хо­дим, где не метим.

Чац­кий

Я езжу к жен­щи­нам, да толь­ко не за этим.

Мол­ча­лин

Как об­хо­ди­тель­на! добра! мила! про­ста!

Балы дает нель­зя бо­га­че.

От Рож­де­ства и до поста,

И летом празд­ни­ки на даче.

Ну, право, что бы вам в Москве у нас слу­жить?

И на­граж­де­нья брать и ве­се­ло по­жить?

Чац­кий

Когда в делах - я от ве­се­лий пря­чусь,

Когда ду­ра­чить­ся - ду­ра­чусь,

А сме­ши­вать два эти ре­мес­ла

Есть тьма ис­кус­ни­ков, я не из их числа.

Мол­ча­лин

Про­сти­те, впро­чем тут не вижу пре­ступ­ле­нья;

Вот сам Фома Фомич, зна­ком он вам?

Чац­кий

Ну что ж?

Мол­ча­лин

При трех ми­ни­страх был на­чаль­ник от­де­ле­нья.

Пе­ре­ве­ден сюда...

Чац­кий

Хорош!

Пу­стей­ший че­ло­век, из самых бес­тол­ко­вых.

Мол­ча­лин

Как можно! слог его здесь ста­вят в об­ра­зец!

Чи­та­ли вы?

Чац­кий

Я глу­по­стей не чтец,

А пуще об­раз­цо­вых.

Мол­ча­лин

Нет, мне так до­ве­лось с при­ят­но­стью про­честь,

Не со­чи­ни­тель я...

Чац­кий

И по всему за­мет­но.

Мол­ча­лин

Не смею моего суж­де­нья про­из­несть.

Чац­кий

Зачем же так сек­рет­но?

Мол­ча­лин

В мои лета не долж­но сметь

Свое суж­де­ние иметь.

Чац­кий

По­ми­луй­те, мы с вами не ре­бя­ты,

Зачем же мне­ния чужие толь­ко святы?

Мол­ча­лин

Ведь на­доб­но ж за­ви­сеть от дру­гих.

Чац­кий

Зачем же на­доб­но?

Мол­ча­лин

В чинах мы не­боль­ших.

Чац­кий (почти гром­ко)

С та­ки­ми чув­ства­ми, с такой душою

Любим!.. Об­ман­щи­ца сме­я­лась надо мною!

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Фа­му­сов (входя)

О чем? о Чац­ком, что ли?

Чего со­мни­тель­но? Я пер­вый, я от­крыл!

Давно див­люсь я, как никто его не свя­жет!

По­про­буй о вла­стях  — и ни­весть что на­ска­жет!

Чуть низко по­кло­нись, со­гнись-ка кто коль­цом,

Хоть пред мо­нар­ши­им лицом,

Так на­зо­вет он под­ле­цом!..

Хле­сто­ва

Туда же из смеш­ли­вых;

Ска­за­ла что-то я  — он начал хо­хо­тать.

Мол­ча­лин

Мне от­со­ве­то­вал в Москве слу­жить в Ар­хи­вах.

Гра­фи­ня внуч­ка

Меня мо­дист­кою из­во­лил ве­ли­чать!

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

А мужу моему совет дал жить в де­рев­не.

За­го­рец­кий

Безум­ный по всему.

Гра­фи­ня внуч­ка

Я ви­де­ла из глаз.

Фа­му­сов

По ма­те­ри пошел, по Анне Алек­сев­не;

По­кой­ни­ца с ума схо­ди­ла во­семь раз.

Хле­сто­ва

На свете див­ные бы­ва­ют при­клю­че­нья!

В его лета с ума спрыг­нул!

Чай, пил не по летам.

Кня­ги­ня

О! верно...

Гра­фи­ня внуч­ка

Без со­мне­нья.

Хле­сто­ва

Шам­пан­ское ста­ка­на­ми тянул.

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Бу­тыл­ка­ми-с, и пре­боль­ши­ми.

За­го­рец­кий (с жаром)

Нет-с, боч­ка­ми со­ро­ко­вы­ми.

Фа­му­сов

Ну вот! ве­ли­кая беда,

Что вы­пьет лиш­нее муж­чи­на!

Уче­нье  — вот чума, уче­ность  — вот при­чи­на,

Что нынче пуще, чем когда,

Безум­ных раз­ве­лось людей, и дел, и мне­ний.

Хле­сто­ва

И впрямь с ума сой­дешь от этих, от одних

От пан­си­о­нов, школ, ли­це­ев, как бишь их,

Да от лан­кар­тач­ных* вза­им­ных обу­че­ний.

Кня­ги­ня

Нет, в Пе­тер­бур­ге ин­сти­тут

Пе-да-го-ги­че­ский, так, ка­жет­ся, зовут:

Там упраж­ня­ют­ся в рас­ко­лах и в без­ве­рье

Про­фес­со­ры!!  — у них учил­ся наш родня,

И вышел! хоть сей­час в ап­те­ку, в под­ма­сте­рья.

От жен­щин бе­га­ет, и даже от меня!

Чинов не хочет знать! Он химик, он бо­та­ник,

Князь Федор, мой пле­мян­ник.

Ска­ло­зуб

Я вас об­ра­дую: все­об­щая молва,

Что есть про­ект на­счет ли­це­ев, школ, гим­на­зий;

Там будут лишь учить по-на­ше­му: раз, два;

А книги со­хра­нят так: для боль­ших ока­зий.

Фа­му­сов

Сер­гей Сер­ге­ич, нет! Уж коли зло пре­сечь:

За­брать все книги бы да сжечь.

За­го­рец­кий (с кро­то­стию)

Нет-с, книги кни­гам рознь. А если б, между нами,

Был цен­со­ром ** на­зна­чен я,

На басни бы налег; ох! басни  — смерть моя!

На­смеш­ки веч­ные над льва­ми! над ор­ла­ми!

Кто что ни го­во­ри:

Хотя жи­вот­ные, а все-таки цари.

Хле­сто­ва

Отцы мои, уж кто в уме рас­стро­ен,

Так все равно, от книг ли, от питья ль;

А Чац­ко­го мне жаль.

По-хри­сти­ан­ски так; он жа­ло­сти до­сто­ин;

Был ост­рый че­ло­век, имел душ сотни три.

Фа­му­сов

Че­ты­ре.

Хле­сто­ва

Три, су­дарь.

__________

*Лан­кар­тач­ных вза­им­ных обу­че­ний.

Лан­кар­тач­ный - ис­ка­жен­ное слово «лан­ка­стер­ский». Си­сте­ма ан­глий­ско­го пе­да­го­га Лан­ка­сте­ра (1771-1838) со­сто­я­ла в том, что более силь­ные уче­ни­ки обу­ча­ли сла­бей­ших, по­мо­гая учи­те­лю.

** Цен­со­ром - цен­зо­ром.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

Од­на­ж­ды осе­нью ма­туш­ка ва­ри­ла в го­сти­ной ме­до­вое ва­ре­нье, а я, об­ли­зы­ва­ясь, смот­рел на ки­пу­чие пенки. Ба­тюш­ка у окна читал При­двор­ный ка­лен­дарь, еже­год­но им по­лу­ча­е­мый. Эта книга имела все­гда силь­ное на него вли­я­ние: ни­ко­гда не пе­ре­чи­ты­вал он ее без осо­бен­но­го уча­стия, и чте­ние это про­из­во­ди­ло в нем все­гда уди­ви­тель­ное вол­не­ние желчи. Ма­туш­ка, знав­шая на­и­зусть все его свы­чаи и обы­чаи, все­гда ста­ра­лась за­су­нуть не­счаст­ную книгу как можно по­да­лее, и таким об­ра­зом При­двор­ный ка­лен­дарь не по­па­дал­ся ему на глаза ино­гда по целым ме­ся­цам. Зато, когда он слу­чай­но его на­хо­дил, то, бы­ва­ло, по целым часам не вы­пус­кал уж из своих рук. Итак, ба­тюш­ка читал При­двор­ный ка­лен­дарь, из­ред­ка по­жи­мая пле­ча­ми и по­вто­ряя впол­го­ло­са: «Ге­не­рал-по­ру­чик!.. Он у меня в роте был сер­жан­том!.. Обоих рос­сий­ских ор­де­нов ка­ва­лер!.. А давно ли мы...» На­ко­нец ба­тюш­ка швыр­нул ка­лен­дарь на диван и по­гру­зил­ся в за­дум­чи­вость, не пред­ве­щав­шую ни­че­го доб­ро­го.

Вдруг он об­ра­тил­ся к ма­туш­ке: «Ав­до­тья Ва­си­льев­на, а сколь­ко лет Пет­ру­ше?»

— Да вот пошел сем­на­дца­тый годок,  — от­ве­ча­ла ма­туш­ка.  — Пет­ру­ша ро­дил­ся в тот самый год, как окри­ве­ла те­туш­ка На­ста­сья Га­ра­си­мов­на, и когда еще...

«Добро,  — пре­рвал ба­тюш­ка,  — пора его в служ­бу. Полно ему бе­гать по де­ви­чьим да ла­зить на го­лу­бят­ни».

Мысль о ско­рой раз­лу­ке со мною так по­ра­зи­ла ма­туш­ку, что она уро­ни­ла ложку в ка­стрюль­ку, и слезы по­тек­ли по ее лицу. На­про­тив того, труд­но опи­сать мое вос­хи­ще­ние. Мысль о служ­бе сли­ва­лась во мне с мыс­ля­ми о сво­бо­де, об удо­воль­стви­ях пе­тер­бург­ской жизни. Я во­об­ра­жал себя офи­це­ром гвар­дии, что, по мне­нию моему, было вер­хом бла­го­по­лу­чия че­ло­ве­че­ско­го.

Ба­тюш­ка не любил ни пе­ре­ме­нять свои на­ме­ре­ния, ни от­кла­ды­вать их ис­пол­не­ние. День отъ­ез­ду моему был на­зна­чен. На­ка­ну­не ба­тюш­ка объ­явил, что на­ме­рен пи­сать со мною к бу­ду­ще­му моему на­чаль­ни­ку, и по­тре­бо­вал пера и бу­ма­ги.

— Не за­будь, Ан­дрей Пет­ро­вич,  — ска­за­ла ма­туш­ка,  — по­кло­нить­ся и от меня князю Б.; я, де­скать, на­де­юсь, что он не оста­вит Пет­ру­шу сво­и­ми ми­ло­стя­ми.

— Что за вздор!  — от­ве­чал ба­тюш­ка на­хму­рясь.  — К какой стати стану я пи­сать к князю Б.?

— Да ведь ты ска­зал, что из­во­лишь пи­сать к на­чаль­ни­ку Пет­ру­ши?

— Ну, а там что?

— Да ведь на­чаль­ник Пет­ру­шин  — князь Б. Ведь Пет­ру­ша за­пи­сан в Се­ме­нов­ский полк.

— За­пи­сан! А мне какое дело, что он за­пи­сан? Пет­ру­ша в Пе­тер­бург не по­едет. Чему на­учит­ся он, служа в Пе­тер­бур­ге? мо­тать да по­вес­ни­чать? Нет, пус­кай по­слу­жит он в армии, да по­тя­нет лямку, да по­ню­ха­ет по­ро­ху, да будет сол­дат, а не ша­ма­тон. За­пи­сан в гвар­дии! Где его па­шпорт? подай его сюда.

Ма­туш­ка отыс­ка­ла мой пас­порт, хра­нив­ший­ся в ее шка­тул­ке вме­сте с со­роч­кою, в ко­то­рой меня кре­сти­ли, и вру­чи­ла его ба­тюш­ке дро­жа­щею рукою. Ба­тюш­ка про­чел его со вни­ма­ни­ем, по­ло­жил перед собою на стол и начал свое пись­мо.

Лю­бо­пыт­ство меня му­чи­ло: куда ж от­прав­ля­ют меня, если уж не в Пе­тер­бург? Я не сво­дил глаз с пера ба­тюш­ки­на, ко­то­рое дви­га­лось до­воль­но мед­лен­но. На­ко­нец он кон­чил, за­пе­ча­тал пись­мо в одном па­ке­те с пас­пор­том, снял очки и, по­до­звав меня, ска­зал: «Вот тебе пись­мо к Ан­дрею Кар­ло­ви­чу Р., моему ста­рин­но­му то­ва­ри­щу и другу. Ты едешь в Орен­бург слу­жить под его на­чаль­ством».

Итак, все мои бле­стя­щие на­деж­ды ру­ши­лись! Вме­сто ве­се­лой пе­тер­бург­ской жизни ожи­да­ла меня скука в сто­ро­не глу­хой и от­да­лен­ной. Служ­ба, о ко­то­рой за ми­ну­ту думал я с таким вос­тор­гом, по­ка­за­лась мне тяж­ким не­сча­сти­ем. Но спо­рить было не­че­го. На дру­гой день по­ут­ру под­ве­зе­на была к крыль­цу до­рож­ная ки­бит­ка; уло­жи­ли в нее че­мо­дан, по­гре­бец с чай­ным при­бо­ром и узлы с бул­ка­ми и пи­ро­га­ми, по­след­ни­ми зна­ка­ми до­маш­не­го ба­лов­ства. Ро­ди­те­ли мои бла­го­сло­ви­ли меня. Ба­тюш­ка ска­зал мне: «Про­щай, Петр. Служи верно, кому при­сяг­нешь; слу­шай­ся на­чаль­ни­ков; за их лас­кой не го­няй­ся; на служ­бу не на­пра­ши­вай­ся; от служ­бы не от­го­ва­ри­вай­ся; и помни по­сло­ви­цу: бе­ре­ги пла­тье снову, а честь смо­ло­ду». Ма­туш­ка в сле­зах на­ка­зы­ва­ла мне бе­речь мое здо­ро­вье, а Са­ве­льи­чу смот­реть за ди­тя­тей. На­де­ли на меня за­ячий тулуп, а свер­ху лисью шубу. Я сел в ки­бит­ку с Са­ве­льи­чем и от­пра­вил­ся в до­ро­гу, об­ли­ва­ясь сле­за­ми.

А. С. Пуш­кин, «Ка­пи­тан­ская дочка»

Мы оста­лись глаз на глаз.

Не­сколь­ко минут про­дол­жа­лось обо­юд­ное наше мол­ча­ние. Пу­га­чев смот­рел на меня при­сталь­но, из­ред­ка при­щу­ри­вая левый глаз с уди­ви­тель­ным вы­ра­же­ни­ем плу­тов­ства и на­смеш­ли­во­сти. На­ко­нец он за­сме­ял­ся, и с такою не­при­твор­ной ве­се­ло­стию, что и я, глядя на него, стал сме­ять­ся, сам не зная чему.

— Что, ваше бла­го­ро­дие?  — ска­зал он мне.  — Стру­сил ты, при­знай­ся, когда мо­лод­цы мои на­ки­ну­ли тебе ве­рев­ку на шею? Я чаю, небо с ов­чин­ку по­ка­за­лось... А по­ка­чал­ся бы на пе­ре­кла­ди­не, если б не твой слуга. Я тот­час узнал ста­ро­го хрыча. Ну, думал ли ты, ваше бла­го­ро­дие, что че­ло­век, ко­то­рый вывел тебя к умету, был сам ве­ли­кий го­су­дарь? (Тут он взял на себя вид важ­ный и та­ин­ствен­ный.) Ты креп­ко пе­ре­до мною ви­но­ват,  — про­дол­жал он,  — но я по­ми­ло­вал тебя за твою доб­ро­де­тель, за то, что ты ока­зал мне услу­гу, когда при­нуж­ден я был скры­вать­ся от своих не­дру­гов. То ли еще уви­дишь! Так ли еще тебя по­жа­лую, когда по­лу­чу свое го­су­дар­ство! Обе­ща­ешь­ся ли слу­жить мне с усер­ди­ем?

Во­прос мо­шен­ни­ка и его дер­зость по­ка­за­лись мне, так за­бав­ны, что я не мог не усмех­нуть­ся.

— Чему ты усме­ха­ешь­ся?  — спро­сил он меня на­хму­рясь.  — Или ты не ве­ришь, что я ве­ли­кий го­су­дарь? От­ве­чай прямо.

Я сму­тил­ся: при­знать бро­дя­гу го­су­да­рем был я не в со­сто­я­нии: это ка­за­лось мне ма­ло­ду­ши­ем не­про­сти­тель­ным. На­звать его в глаза об­ман­щи­ком  — было под­верг­нуть себя по­ги­бе­ли; и то, на что был я готов под ви­се­ли­цею в гла­зах всего на­ро­да и в пер­вом пылу не­го­до­ва­ния, те­перь ка­за­лось мне бес­по­лез­ной хваст­ли­во­стию. Я ко­ле­бал­ся. Пу­га­чев мрач­но ждал моего от­ве­та. На­ко­нец (и еще ныне с са­мо­до­воль­стви­ем по­ми­наю эту ми­ну­ту) чув­ство долга вос­тор­же­ство­ва­ло во мне над сла­бо­стию че­ло­ве­че­скою. Я от­ве­чал Пу­га­че­ву: «Слу­шай, скажу тебе всю прав­ду. Рас­су­ди, могу ли я при­знать в тебе го­су­да­ря? Ты че­ло­век смыш­ле­ный: ты сам уви­дел бы, что я лу­кав­ствую».

— Кто же я таков, по тво­е­му ра­зу­ме­нию?

— Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шу­тишь опас­ную шутку.

Пу­га­чев взгля­нул на меня быст­ро. «Так ты не ве­ришь,  — ска­зал он,  — чтоб я был го­су­дарь Петр Фе­до­ро­вич? Ну, добро. А разве нет удачи уда­ло­му? Разве в ста­ри­ну Гриш­ка От­ре­пьев не цар­ство­вал? Думай про меня что хо­чешь, а от меня не от­ста­вай. Какое тебе дело до иного-про­че­го? Кто ни поп, тот бать­ка. По­слу­жи мне верой и прав­дою, и я тебя по­жа­лую и в фельд­мар­ша­лы, и в кня­зья. Как ты ду­ма­ешь?»

— Нет,  — от­ве­чал я с твер­до­стию.  — Я при­род­ный дво­ря­нин; я при­ся­гал

го­су­да­ры­не им­пе­ра­три­це: тебе слу­жить не могу. Коли ты в самом деле же­ла­ешь мне добра, так от­пу­сти меня в Орен­бург.

Пу­га­чев за­ду­мал­ся. «А коли от­пу­щу,  — ска­зал он,  — так обе­ща­ешь­ся ли, по край­ней мере, про­тив меня не слу­жить?»

— Как могу тебе в этом обе­щать­ся?  — от­ве­чал я.  — Сам зна­ешь, не моя воля: велят идти про­тив тебя – пойду, де­лать не­че­го. Ты те­перь сам на­чаль­ник, сам тре­бу­ешь по­ви­но­ве­ния от своих. На что это будет по­хо­же, если я от служ­бы от­ка­жусь, когда служ­ба моя по­на­до­бит­ся? Го­ло­ва моя в твоей вла­сти: от­пу­стишь меня  — спа­си­бо; каз­нишь  — Бог тебе судья; а я ска­зал тебе прав­ду.

Моя ис­крен­ность по­ра­зи­ла Пу­га­че­ва. «Так и быть,  — ска­зал он, ударя меня по плечу.  — Каз­нить так каз­нить, ми­ло­вать так ми­ло­вать. Сту­пай себе на все че­ты­ре сто­ро­ны и делай что хо­чешь. Зав­тра при­хо­ди со мною про­стить­ся, а те­перь сту­пай себе спать, и меня уж дрема кло­нит».

(А. С. Пуш­кин. «Ка­пи­тан­ская дочка»)

Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли все на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же самой долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через при­ем­ную про­ле­те­ла про­стая муха. На­чаль­ни­ки по­сту­па­ли с ним как-то хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать ее. Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­ва­ли тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьет его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто бы ни­ко­го и не было перед ним; это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: «Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны. В нем слы­ша­лось что-то такое пре­кло­ня­ю­щее на жа­лость, что один мо­ло­дой че­ло­век, не­дав­но опре­де­лив­ший­ся, ко­то­рый, по при­ме­ру дру­гих, поз­во­лил было себе по­сме­ять­ся над ним, вдруг оста­но­вил­ся, как будто прон­зен­ный, и с тех пор как будто все пе­ре­ме­ни­лось перед ним и по­ка­за­лось в дру­гом виде. Какая-то не­есте­ствен­ная сила от­толк­ну­ла его от то­ва­ри­щей, с ко­то­ры­ми он по­зна­ко­мил­ся, при­няв их за при­лич­ных, свет­ских людей. И долго потом, среди самых ве­се­лых минут, пред­став­лял­ся ему ни­зень­кий чи­нов­ник с лы­син­кою на лбу, с сво­и­ми про­ни­ка­ю­щи­ми сло­ва­ми: «Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?»  — и в этих про­ни­ка­ю­щих сло­вах зве­не­ли дру­гие слова: «Я брат твой». И за­кры­вал себя рукою бед­ный мо­ло­дой че­ло­век, и много раз со­дро­гал­ся он потом на веку своем, видя, как много в че­ло­ве­ке бес­че­ло­ве­чья, как много скры­то сви­ре­пой гру­бо­сти в утон­чен­ной, об­ра­зо­ван­ной свет­ско­сти, и, Боже! Даже в том че­ло­ве­ке, ко­то­ро­го свет при­зна­ет бла­го­род­ным и чест­ным..

Н. В. Го­голь «Ши­нель»

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Я не помню утра более го­лу­бо­го и све­же­го! Солн­це едва вы­ка­за­лось из-за зе­ле­ных вер­шин, и сли­я­ние теп­ло­ты его лучей с уми­ра­ю­щей про­хла­дой ночи на­во­ди­ло на все чув­ства какое-то слад­кое том­ле­ние; в уще­лье не про­ни­кал еще ра­дост­ный луч мо­ло­до­го дня; он зо­ло­тил толь­ко верхи уте­сов, ви­ся­щих с обеих сто­рон над нами; гу­сто­лист­вен­ные кусты, рас­ту­щие в их глу­бо­ких тре­щи­нах, при ма­лей­шем ды­ха­нии ветра осы­па­ли нас се­реб­ря­ным до­ждем. Я помню  — и в этот раз, боль­ше чем когда-ни­будь пре­жде, я любил при­ро­ду. Как лю­бо­пыт­но всмат­ри­вать­ся в каж­дую ро­син­ку, тре­пе­щу­щую на ши­ро­ком лист­ке ви­но­град­ном и от­ра­жав­шую мил­ли­о­ны ра­дуж­ных лучей! как жадно взор мой ста­рал­ся про­ник­нуть в дым­ную даль! Там путь все ста­но­вил­ся уже, утесы синее и страш­нее, и, на­ко­нец, они, ка­за­лось, схо­ди­лись не­про­ни­ца­е­мою сте­ной.

Мы ехали молча.

— На­пи­са­ли ли вы свое за­ве­ща­ние?  — вдруг спро­сил Вер­нер.

— Нет.

— А если бу­де­те убиты?..

— На­след­ни­ки оты­щут­ся сами.

— Не­уже­ли у вас нет дру­зей, ко­то­рым бы вы хо­те­ли по­слать свое по­след­нее про­сти?..

Я по­ка­чал го­ло­вой.

— Не­уже­ли нет на свете жен­щи­ны, ко­то­рой вы хо­те­ли бы оста­вить что-ни­будь на па­мять?..

— Хо­ти­те ли, док­тор,  — от­ве­чал я ему,  — чтоб я рас­крыл вам мою душу?..

Ви­ди­те ли, я выжил из тех лет, когда уми­ра­ют, про­из­но­ся имя своей лю­без­ной и за­ве­щая другу кло­чок на­по­ма­жен­ных или не­на­по­ма­жен­ных волос. Думая о близ­кой и воз­мож­ной смер­ти, я думаю об одном себе: иные не де­ла­ют и этого. Дру­зья, ко­то­рые зав­тра меня за­бу­дут или, хуже, воз­ве­дут на мой счет Бог знает какие не­бы­ли­цы; жен­щи­ны, ко­то­рые, об­ни­мая дру­го­го, будут сме­ять­ся надо мною, чтоб не воз­бу­дить в нем рев­но­сти к усоп­ше­му,  — Бог с ними! Из жиз­нен­ной бури я вынес толь­ко не­сколь­ко идей  — и ни од­но­го чув­ства. Я давно уж живу не серд­цем, а го­ло­вою. Я взве­ши­ваю, раз­би­раю свои соб­ствен­ные стра­сти и по­ступ­ки с стро­гим лю­бо­пыт­ством, но без уча­стия. Во мне два че­ло­ве­ка: один живет в пол­ном смыс­ле этого слова, дру­гой мыс­лит и судит его; пер­вый, быть может, через час про­стит­ся с вами и миром на­ве­ки, а вто­рой... вто­рой? По­смот­ри­те, док­тор: ви­ди­те ли вы, на скале на­пра­во чер­не­ют­ся три фи­гу­ры? Это, ка­жет­ся, наши про­тив­ни­ки?..

Мы пу­сти­лись рысью.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Я часто себя спра­ши­ваю, зачем я так упор­но до­би­ва­юсь любви мо­ло­день­кой де­воч­ки, ко­то­рую обо­льстить я не хочу и на ко­то­рой ни­ко­гда не же­нюсь? К чему это жен­ское ко­кет­ство? Вера меня любит боль­ше, чем княж­на Мери будет лю­бить когда-ни­будь; если б она мне ка­за­лась не­по­бе­ди­мой кра­са­ви­цей, то, может быть, я бы за­влек­ся труд­но­стью

пред­при­я­тия...

Но ни­чуть не бы­ва­ло! Сле­до­ва­тель­но, это не та бес­по­кой­ная по­треб­ность любви, ко­то­рая нас мучит в пер­вые годы мо­ло­до­сти, бро­са­ет нас от одной жен­щи­ны к дру­гой, пока мы най­дем такую, ко­то­рая нас тер­петь не может: тут на­чи­на­ет­ся наше по­сто­ян­ство  — ис­тин­ная бес­ко­неч­ная страсть,ко­то­рую ма­те­ма­ти­че­ски можно вы­ра­зить ли­ни­ей, па­да­ю­щей из точки в про­стран­ство; сек­рет этой бес­ко­неч­но­сти  — толь­ко в не­воз­мож­но­сти до­стиг­нуть цели, то есть конца.

Из чего же я хло­по­чу? Из за­ви­сти к Груш­ниц­ко­му? Бед­няж­ка! он вовсе ее не за­слу­жи­ва­ет. Или это след­ствие того сквер­но­го, но не­по­бе­ди­мо­го чув­ства, ко­то­рое за­став­ля­ет нас уни­что­жать слад­кие за­блуж­де­ния ближ­не­го, чтоб иметь мел­кое удо­воль­ствие ска­зать ему, когда он в от­ча­я­нии будет спра­ши­вать, чему он дол­жен ве­рить: «Мой друг, со мною было то же самое, и ты ви­дишь, од­на­ко, я обе­даю, ужи­наю и сплю пре­спо­кой­но и, на­де­юсь, сумею уме­реть без крика и слез!»

А ведь есть не­объ­ят­ное на­сла­жде­ние в об­ла­да­нии мо­ло­дой, едва рас­пу­стив­шей­ся души! Она как цве­ток, ко­то­ро­го луч­ший аро­мат ис­па­ря­ет­ся нав­стре­чу пер­во­му лучу солн­ца; его надо со­рвать в эту ми­ну­ту и, по­ды­шав им до­сы­та, бро­сить на до­ро­ге: авось кто-ни­будь под­ни­мет! Я чув­ствую в себе эту не­на­сыт­ную жад­ность, по­гло­ща­ю­щую все, что встре­ча­ет­ся на пути; я смот­рю на стра­да­ния и ра­до­сти дру­гих толь­ко в от­но­ше­нии к себе, как на пищу, под­дер­жи­ва­ю­щую мои ду­шев­ные силы. Сам я боль­ше не спо­со­бен безум­ство­вать под вли­я­ни­ем стра­сти; че­сто­лю­бие у меня по­дав­ле­но об­сто­я­тель­ства­ми, но оно про­яви­лось в дру­гом виде, ибо че­сто­лю­бие есть не что иное, как жажда вла­сти, а пер­вое мое удо­воль­ствие  — под­чи­нять моей воле все, что меня окру­жа­ет; воз­буж­дать к себе чув­ство любви, пре­дан­но­сти и стра­ха  — не есть ли пер­вый при­знак и ве­ли­чай­шее тор­же­ство вла­сти? Быть для кого-ни­будь при­чи­ною стра­да­ний и ра­до­стей, не имея на то ни­ка­ко­го по­ло­жи­тель­но­го права,  — не самая ли это слад­кая пища нашей гор­до­сти? А что такое сча­стие? На­сы­щен­ная гор­дость. Если б я по­чи­тал себя лучше, мо­гу­ще­ствен­нее всех на свете, я был бы счаст­лив; если б все меня лю­би­ли, я в себе нашел бы бес­ко­неч­ные ис­точ­ни­ки любви. Зло по­рож­да­ет зло; пер­вое стра­да­ние дает по­ня­тие о удо­воль­ствии му­чить дру­го­го; идея зла не может войти в го­ло­ву че­ло­ве­ка без того, чтоб он не за­хо­тел при­ло­жить ее к дей­стви­тель­но­сти: идеи  — со­зда­ния ор­га­ни­че­ские, ска­зал кто-то: их рож­де­ние дает уже им форму, и эта форма есть дей­ствие; тот в чьей го­ло­ве ро­ди­лось боль­ше идей, тот боль­ше дру­гих дей­ству­ет; от этого гений, при­ко­ван­ный к чи­нов­ни­че­ско­му столу, дол­жен уме­реть или сойти с ума, точно так же, как че­ло­век с мо­гу­чим те­ло­сло­же­ни­ем, при си­дя­чей жизни и скром­ном по­ве­де­нии, уми­ра­ет от апо­плек­си­че­ско­го удара.

Стра­сти не что иное, как идеи при пер­вом своем раз­ви­тии: они при­над­леж­ность юно­сти серд­ца, и глу­пец тот, кто ду­ма­ет целую жизнь ими вол­но­вать­ся: мно­гие спо­кой­ные реки на­чи­на­ют­ся шум­ны­ми во­до­па­да­ми, a ни одна не ска­чет и не пе­нит­ся до са­мо­го моря.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Брат Ни­ко­лай через ко­мис­си­о­не­ра, с пе­ре­во­дом долга, купил сто две­на­дцать де­ся­тин с бар­ским домом, с люд­ской, с пар­ком, но ни фрук­то­во­го сада, ни кры­жов­ни­ка, ни пру­дов с уточ­ка­ми; была река, но вода в ней цве­том как кофе, по­то­му что по одну сто­ро­ну име­ния кир­пич­ный завод, а по дру­гую  — ко­сто­паль­ный . Но мой Ни­ко­лай Ива­ныч мало пе­ча­лил­ся; он вы­пи­сал себе два­дцать ку­стов кры­жов­ни­ка, по­са­дил и зажил по­ме­щи­ком.

В про­шлом году я по­ехал к нему про­ве­дать. Поеду, думаю, по­смот­рю, как и что там. В пись­мах своих брат на­зы­вал свое име­ние так: Чум­ба­ро­кло­ва пу­стошь, Ги­ма­лай­ское тож. При­е­хал я в «Ги­ма­лай­ское тож» после по­лу­дня. Было жарко. Возле ка­на­вы, за­бо­ры, из­го­ро­ди, по­на­са­же­ны ря­да­ми елки,  — и не зна­ешь, как про­ехать во двор, куда по­ста­вить ло­шадь. Иду к дому, а нав­стре­чу мне рыжая со­ба­ка, тол­стая, по­хо­жая на сви­нью. Хо­чет­ся ей лаять, да лень. Вышла из кухни ку­хар­ка, го­ло­но­гая, тол­стая, тоже по­хо­жая на сви­нью, и ска­за­ла, что барин от­ды­ха­ет после обеда. Вхожу к брату, он сидит в по­сте­ли, ко­ле­ни по­кры­ты оде­я­лом; по­ста­рел, рас­пол­нел, обрюзг; щеки, нос и губы тя­нут­ся впе­ред,  — того и гляди, хрюк­нет в оде­я­ло.

Мы об­ня­лись и всплак­ну­ли от ра­до­сти и от груст­ной мысли, что когда-то были мо­ло­ды, а те­перь оба седы, и уми­рать пора. Он одел­ся и повел меня по­ка­зы­вать свое име­ние.

— Ну, как ты тут по­жи­ва­ешь?  — спро­сил я.

— Да, ни­че­го, слава богу, живу хо­ро­шо.

Это уж был не преж­ний роб­кий бед­ня­га-чи­нов­ник, а на­сто­я­щий по­ме­щик, барин. Он уж об­жил­ся тут, при­вык и вошел во вкус; кушал много, в бане мылся, пол­нел, уже су­дил­ся с об­ще­ством и с обо­и­ми за­во­да­ми и очень оби­жал­ся, когда му­жи­ки не на­зы­ва­ли его «ваше вы­со­ко­бла­го­ро­дие». И о душе своей за­бо­тил­ся со­лид­но, по-бар­ски, и доб­рые дела тво­рил не про­сто, а с важ­но­стью. А какие доб­рые дела? Лечил му­жи­ков от всех бо­лез­ней содой и ка­стор­кой и в день своих име­нин слу­жил среди де­рев­ни бла­го­дар­ствен­ный мо­ле­бен, а потом ста­вил пол­вед­ра, думал, что так нужно. Ах, эти ужас­ные пол­вед­ра! Се­год­ня тол­стый по­ме­щик тащит му­жи­ков к зем­ско­му на­чаль­ни­ку за по­тра­ву, а зав­тра, в тор­же­ствен­ный день, ста­вит им пол­вед­ра, а они пьют и кри­чат «ура», и пья­ные кла­ня­ют­ся ему в ноги. Пе­ре­ме­на жизни к луч­ше­му, сы­тость, празд­ность раз­ви­ва­ют в рус­ском че­ло­ве­ке са­мо­мне­ние, самое наг­лое. Ни­ко­лай Ива­ныч, ко­то­рый когда-то в ка­зен­ной па­ла­те бо­ял­ся даже для себя лично иметь соб­ствен­ные взгля­ды, те­перь го­во­рил одни толь­ко ис­ти­ны, и таким тоном, точно ми­нистр: «Об­ра­зо­ва­ние не­об­хо­ди­мо, но для на­ро­да оно преж­де­вре­мен­но», «те­лес­ные на­ка­за­ния во­об­ще вред­ны, но в не­ко­то­рых слу­ча­ях они по­лез­ны и не­за­ме­ни­мы».

— Я знаю народ и умею с ним об­ра­щать­ся,  — го­во­рил он.  — Меня народ любит. Стоит мне толь­ко паль­цем ше­вель­нуть, и для меня народ сде­ла­ет все, что за­хо­чу.

И все это, за­меть­те, го­во­ри­лось с умной, доб­рою улыб­кой. Он раз два­дцать по­вто­рил: «мы дво­ря­не», «я как дво­ря­нин»; оче­вид­но, уже не пом­нил, что дед наш был мужик, а отец  — сол­дат. Даже наша фа­ми­лия Чимша-Ги­ма­лай­ский, в сущ­но­сти не­со­об­раз­ная, ка­за­лась ему те­перь звуч­ной, знат­ной и очень при­ят­ной.

Но дело не в нем, а во мне самом. Я хочу вам рас­ска­зать, какая пе­ре­ме­на про­изо­шла во мне в эти не­мно­гие часы, пока я был в его усадь­бе. Ве­че­ром, когда мы пили чай, ку­хар­ка по­да­ла к столу пол­ную та­рел­ку кры­жов­ни­ку. Это был не куп­лен­ный, а свой соб­ствен­ный кры­жов­ник, со­бран­ный в пер­вый раз с тех пор, как были по­са­же­ны кусты. Ни­ко­лай Ива­ныч за­сме­ял­ся и ми­ну­ту гля­дел на кры­жов­ник молча, со сле­за­ми,  — он не мог го­во­рить от вол­не­ния, потом по­ло­жил в рот одну ягоду, по­гля­дел на меня с тор­же­ством ре­бен­ка, ко­то­рый на­ко­нец по­лу­чил свою лю­би­мую иг­руш­ку, и ска­зал:

— Как вкус­но!

И он с жад­но­стью ел и все по­вто­рял:

— Ах, как вкус­но! Ты по­про­буй!

Было жест­ко и кисло, но, как ска­зал Пуш­кин, «тьмы истин нам до­ро­же нас воз­вы­ша­ю­щий обман». Я видел счаст­ли­во­го че­ло­ве­ка, за­вет­ная мечта ко­то­ро­го осу­ще­стви­лась так оче­вид­но, ко­то­рый до­стиг цели в жизни, по­лу­чил то, что хотел, ко­то­рый был до­во­лен своей судь­бой, самим собой.

А. П. Чехов «Кры­жов­ник»

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Ге­не­ра­лы по­ник­ли го­ло­ва­ми. Все, на что бы они ни об­ра­ти­ли взоры,  — все сви­де­тель­ство­ва­ло об еде. Соб­ствен­ные их мысли зло­умыш­ля­ли про­тив них, ибо как они ни ста­ра­лись от­го­нять пред­став­ле­ния о биф­штек­сах, но пред­став­ле­ния эти про­би­ва­ли себе путь на­силь­ствен­ным об­ра­зом.

И вдруг ге­не­ра­ла, ко­то­рый был учи­те­лем кал­ли­гра­фии, оза­ри­ло вдох­но­ве­ние...

— А что, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство,  — ска­зал он ра­дост­но,  — если бы нам найти му­жи­ка?

— То есть как же... му­жи­ка?

— Ну, да, про­сто­го му­жи­ка... какие обык­но­вен­но бы­ва­ют му­жи­ки! Он бы нам сей­час и булок бы подал, и ряб­чи­ков бы на­ло­вил, и рыбы!

— Гм... му­жи­ка... но где же его взять, этого му­жи­ка, когда его нет?

— Как нет му­жи­ка  — мужик везде есть, стоит толь­ко по­ис­кать его! На­вер­ное, он где-ни­будь спря­тал­ся, от ра­бо­ты от­лы­ни­ва­ет!

Мысль эта до того обод­ри­ла ге­не­ра­лов, что они вско­чи­ли как встре­пан­ные и пу­сти­лись отыс­ки­вать му­жи­ка.

Долго они бро­ди­ли по ост­ро­ву без вся­ко­го успе­ха, но, на­ко­нец, ост­рый запах мя­кин­но­го хлеба и кис­лой ов­чи­ны навел их на след. Под де­ре­вом, брю­хом квер­ху и под­ло­жив под го­ло­ву кулак, спал гро­мад­ней­ший му­жи­чи­на и самым на­халь­ным об­ра­зом укло­нял­ся от ра­бо­ты. Не­го­до­ва­нию ге­не­ра­лов пре­де­ла не было.

— Спишь, ле­же­бок!  — на­ки­ну­лись они на него,  — не­бось и ухом не ве­дешь, что тут два ге­не­ра­ла вто­рые сутки с го­ло­да уми­ра­ют! сей­час марш ра­бо­тать!

Встал му­жи­чи­на: видит, что ге­не­ра­лы стро­гие. Хотел было дать от них стреч­ка, но они так и за­ко­че­не­ли, вце­пив­шись в него.

И зачал он перед ними дей­ство­вать.

Полез спер­ва-на­пер­во на де­ре­во и на­рвал ге­не­ра­лам по де­сят­ку самых спе­лых яб­ло­ков, а себе взял одно, кис­лое. Потом по­ко­пал­ся в земле  — и добыл от­ту­да кар­то­фе­лю; потом взял два куска де­ре­ва, потер их друг об друж­ку  — и из­влек огонь. Потом из соб­ствен­ных волос сде­лал силок и пой­мал ряб­чи­ка. На­ко­нец, раз­вел огонь и напек столь­ко раз­ной про­ви­зии, что ге­не­ра­лам при­шло даже на мысль: «Не дать ли и ту­не­яд­цу ча­стич­ку?»

Смот­ре­ли ге­не­ра­лы на эти му­жиц­кие ста­ра­ния, и серд­ца у них ве­се­ло иг­ра­ли. Они уже за­бы­ли, что вчера чуть не умер­ли с го­ло­ду, а ду­ма­ли: «Вот как оно хо­ро­шо быть ге­не­ра­ла­ми  — нигде не про­па­дешь!»

— До­воль­ны ли вы, гос­по­да ге­не­ра­лы?  — спра­ши­вал между тем му­жи­чи­на-ле­же­бок.

— До­воль­ны, лю­без­ный друг, видим твое усер­дие!  — от­ве­ча­ли ге­не­ра­лы.

— Не поз­во­ли­те ли те­перь от­дох­нуть?

— От­дох­ни, дру­жок, толь­ко свей пре­жде ве­ре­воч­ку.

На­брал сей­час му­жи­чи­на дикой ко­ноп­ли, раз­мо­чил в воде, по­ко­ло­тил, помял  — и к ве­че­ру ве­рев­ка была го­то­ва. Этою ве­рев­кою ге­не­ра­лы при­вя­за­ли му­жи­чи­ну к де­ре­ву, чтоб не убег, а сами легли спать.

                                                     (М. Е. Сал­ты­ков—Щед­рин , «По­весть о том, как один мужик двух ге­не­ра­лов про­кор­мил»)

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Г-жа Про­ста­ко­ва. Пока он от­ды­ха­ет, друг мой, ты хоть для виду по­учись, чтоб дошло до ушей его, как ты тру­дишь­ся, Мит­ро­фа­нуш­ка.

Мит­ро­фан. Ну! А там что?

Г-жа Про­ста­ко­ва. А там и же­нишь­ся.

Мит­ро­фан. Слу­шай, ма­туш­ка, я те по­те­шу. По­учусь; толь­ко чтоб это был по­след­ний раз и чтоб се­год­ни ж быть сго­во­ру.

Г-жа Про­ста­ко­ва. При­дет час воли бо­жи­ей!

Мит­ро­фан. Час моей воли при­шел. Не хочу учить­ся, хочу же­нить­ся. Ты ж меня взма­ни­ла, пеняй на себя. Вот я сел.

Цы­фир­кин очи­ни­ва­ет гри­фель.

Г-жа Про­ста­ко­ва. А я тут же при­ся­ду. Ко­ше­лек по­вя­жу для тебя, друг мой! Со­фьюш­ки­ны де­неж­ки было б куды класть.

Мит­ро­фан. Ну! Давай доску, гар­ни­зон­ная крыса! За­да­вай, что пи­сать.

Цы­фир­кин. Ваше бла­го­ро­дие за­все­гда без дела ла­ять­ся из­во­ли­те.

Г-жа Про­ста­ко­ва (ра­бо­тая). Ах, гос­по­ди боже мой! Уж ро­бе­нок не смей и из­бра­нить Па­ф­ну­тьи­ча! Уж и раз­гне­вал­ся!

Цы­фир­кин. За что раз­гне­вать­ся, ваше бла­го­ро­дие? У нас рос­сий­ская по­сло­ви­ца: со­ба­ка лает, ветер носит.

Мит­ро­фан. За­да­вай же зады, по­во­ра­чи­вай­ся.

Цы­фир­кин. Все зады, ваше бла­го­ро­дие. Ведь с за­да­ми-то век на­за­ди оста­нешь­ся.

Г-жа Про­ста­ко­ва Не твое дело, Па­ф­ну­тьич. Мне очень мило, что Мит­ро­фа­нуш­ка впе­ред ша­гать не любит. С его умом, да за­ле­теть да­ле­ко, да и боже из­ба­ви!

Цы­фир­кин. За­да­ча. Из­во­лил ты, на при­клад, идти по до­ро­ге со мною. Ну, хоть возь­мем с собою Си­до­ры­ча. Нашли мы трое...

Мит­ро­фан (пишет). Трое.

Цы­фир­кин. На до­ро­ге, на при­клад же, три­ста руб­лей.

Мит­ро­фан (пишет). Три­ста.

Цы­фир­кин. Дошло дело до де­ле­жа. Смек­ни-тко, по чему на брата?

Мит­ро­фан (вы­чис­ляя, шеп­чет). Еди­нож­ды три  — три. Еди­нож­ды нуль  — нуль. Еди­нож­ды нуль  — нуль.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что, что, до де­ле­жа?

Мит­ро­фан. Вишь три­ста руб­лей, что нашли, троим раз­де­лить.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Врет он, друг мой сер­деч­ный. Нашед день­ги, ни с кем не де­лись. Все себе возь­ми, Мит­ро­фа­нуш­ка. Не учись этой ду­рац­кой науке.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

Го­род­ни­чий. Я при­гла­сил вас, гос­по­да, с тем, чтобы со­об­щить вам пре­не­при­ят­ное из­ве­стие: к нам едет ре­ви­зор.

Аммос Фе­до­ро­вич. Как ре­ви­зор?

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Как ре­ви­зор?

Гор дни­чий. Ре­ви­зор из Пе­тер­бур­га, ин­ко­гни­то. И еще с сек­рет­ным пред­пи­са­ньем.

Аммос Фе­до­ро­вич. Вот те на!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Вот не было за­бо­ты, так подай!

Лука Лукич. Гос­по­ди боже! еще и с сек­рет­ным пред­пи­са­ньем!

Го­род­ни­чий. Я как будто пред­чув­ство­вал: се­год­ня мне всю ночь сни­лись какие-то две не­обык­но­вен­ные крысы. Право, эта­ких я ни­ко­гда не ви­ды­вал: чер­ные, не­есте­ствен­ной ве­ли­чи­ны! при­шли, по­ню­ха­ли  — и пошли прочь. Вот я вам про­чту пись­мо, ко­то­рое по­лу­чил я от Ан­дрея Ива­но­ви­ча Чмы­хо­ва, ко­то­ро­го вы, Ар­те­мий Фи­лип­по­вич, зна­е­те. Вот что он пишет: «Лю­без­ный друг, кум и бла­го­де­тель (бор­мо­чет впол­го­ло­са, про­бе­гая скоро гла­за­ми)... и уве­до­мить тебя». А! Вот: «Спешу, между про­чим, уве­до­мить тебя, что при­е­хал чи­нов­ник с пред­пи­са­ни­ем осмот­реть всю гу­бер­нию и осо­бен­но наш уезд (зна­чи­тель­но под­ни­ма­ет палец вверх). Я узнал это от самых до­сто­вер­ных людей, хотя он пред­став­ля­ет себя част­ным лицом. Так как я знаю, что за тобою, как за вся­ким, во­дят­ся греш­ки, по­то­му что ты че­ло­век умный и не лю­бишь про­пус­кать того, что плы­вет в руки... (оста­но­вясь), ну, здесь свои ... «то со­ве­тую тебе взять предо­сто­рож­ность, ибо он может при­е­хать во вся­кий час, если толь­ко уже не при­е­хал и не живет где-ни­будь ин­ко­гни­то... Вче­раш­не­го дня я ...» Ну, тут уж пошли дела се­мей­ные: «... сест­ра Анна Ки­рил­лов­на при­е­ха­ла к нам со своим мужем; Иван Ки­рил­ло­вич очень по­тол­стел и все иг­ра­ет на скрып­ке...»  — и про­чее, и про­чее. Так вот какое об­сто­я­тель­ство!

Аммос Фе­до­ро­вич. Да, об­сто­я­тель­ство такое... не­обык­но­вен­но, про­сто не­обык­но­вен­но. Что-ни­будь не­да­ром.

Лука Лукич. Зачем же, Антон Ан­то­но­вич, от­че­го это? Зачем к нам ре­ви­зор?

Го­род­ни­чий. Зчем! Так уж, видно, судь­ба! (Вздох­нув.) До сих пор, бла­го­да­ре­ние богу, под­би­ра­лись к дру­гим го­ро­дам; те­перь при­ш­ла оче­редь к на­ше­му.

Аммос Фе­до­ро­вич. Я думаю, Антон Ан­то­но­вич, что здесь тон­кая и боль­ше по­ли­ти­че­ская при­чи­на. Это зна­чит, вот что: Рос­сия... да... хочет вести войну, и ми­ни­сте­рия-то, вот ви­ди­те, и по­до­сла­ла чи­нов­ни­ка, чтобы узнать, нет ли где из­ме­ны.

Го­род­ни­чий. Эк куда хва­ти­ли! Еще умный че­ло­век! В уезд­ном го­ро­де из­ме­на! Что он, по­гра­нич­ный, что ли? Да от­сю­да, хоть три года скачи, ни до ка­ко­го го­су­дар­ства не до­едешь.

Аммос Фе­до­ро­вич. Нет, я вам скажу, вы не того... вы не... На­чаль­ство имеет тон­кие виды: даром что да­ле­ко, а оно себе мо­та­ет на ус.

Го­род­ни­чий. Мо­та­ет или не мо­та­ет, а я вас, гос­по­да, предуве­до­мил. Смот­ри­те, по своей части я кое-какие рас­по­ря­же­нья сде­лал, со­ве­тую я вам. Осо­бен­но вам, Ар­те­мий Фи­лип­по­вич! Без со­мне­ния, про­ез­жа­ю­щий чи­нов­ник за­хо­чет пре­жде всего осмот­реть под­ве­дом­ствен­ные вам бо­го­угод­ные за­ве­де­ния  — и по­то­му вы сде­лай­те так, чтобы все было при­лич­но: кол­па­ки были бы чи­стые, и боль­ные не по­хо­ди­ли бы на куз­не­цов, как обык­но­вен­но они ходят по-до­маш­не­му.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ну, это еще ни­че­го. Кол­па­ки, по­жа­луй, можно на­деть и чи­стые.

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния за­да­ния 1 или 2.

На дру­гой день рано утром Марья Ива­нов­на просну­лась, оде­лась и ти­хонь­ко пошла в сад. Утро было пре­крас­ное, солн­це осве­ща­ло вер­ши­ны лип, по­жел­тев­ших уже под све­жим ды­ха­ни­ем осени. Ши­ро­кое озеро сияло не­по­движ­но. Проснув­ши­е­ся ле­бе­ди важно вы­плы­ва­ли из-под ку­стов, осе­ня­ю­щих берег. Марья Ива­нов­на пошла около пре­крас­но­го луга, где толь­ко что по­став­лен был па­мят­ник в честь не­дав­них побед графа Петра Алек­сан­дро­ви­ча Ру­мян­це­ва. Вдруг белая со­бач­ка ан­глий­ской по­ро­ды за­ла­я­ла и по­бе­жа­ла ей нав­стре­чу. Марья Ива­нов­на ис­пу­га­лась и оста­но­ви­лась. В эту самую ми­ну­ту раз­дал­ся при­ят­ный жен­ский голос: «Не бой­тесь, она не уку­сит». И Марья Ива­нов­на уви­де­ла даму, си­дев­шую на ска­мей­ке про­ти­ву па­мят­ни­ка. Марья Ива­нов­на села на дру­гом конце ска­мей­ки. Дама при­сталь­но на нее смот­ре­ла; а Марья Ива­нов­на, со своей сто­ро­ны бро­сив не­сколь­ко кос­вен­ных взгля­дов, успе­ла рас­смот­реть ее с ног до го­ло­вы. Она была в белом утрен­нем пла­тье, в ноч­ном чепце и в ду­ше­грей­ке. Ей ка­за­лось лет сорок. Лицо ее, пол­ное и ру­мя­ное, вы­ра­жа­ло важ­ность и спо­кой­ствие, а го­лу­бые глаза и лег­кая улыб­ка имели пре­лесть не­изъ­яс­ни­мую. Дама пер­вая пе­ре­рва­ла мол­ча­ние.

— Вы, верно, не здеш­ние?  — ска­за­ла она.

— Точно так-с: я вчера толь­ко при­е­ха­ла из про­вин­ции.

— Вы при­е­ха­ли с ва­ши­ми род­ны­ми?

— Никак нет-с. Я при­е­ха­ла одна.

— Одна! Но вы так еще мо­ло­ды.

— У меня нет ни отца, ни ма­те­ри.

— Вы здесь, ко­неч­но, по каким-ни­будь делам?

— Точно так-с. Я при­е­ха­ла по­дать прось­бу го­су­да­ры­не.

— Вы си­ро­та: ве­ро­ят­но, вы жа­лу­е­тесь на не­спра­вед­ли­вость и обиду?

— Никак нет-с. Я при­е­ха­ла про­сить ми­ло­сти, а не пра­во­су­дия.

— Поз­воль­те спро­сить, кто вы та­ко­вы?

— Я дочь ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва.

— Ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва! того са­мо­го, что был ко­мен­дан­том в одной из орен­бург­ских кре­по­стей?

— Точно так-с.

Дама, ка­за­лось, была тро­ну­та. «Из­ви­ни­те меня,  — ска­за­ла она го­ло­сом еще более лас­ко­вым,  — если я вме­ши­ва­юсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъ­яс­ни­те мне, в чем со­сто­ит ваша прось­ба, и, может быть, мне удаст­ся вам по­мочь».

Марья Ива­нов­на вста­ла и по­чти­тель­но ее бла­го­да­ри­ла. Все в не­из­вест­ной даме не­воль­но при­вле­ка­ло серд­це и вну­ша­ло до­ве­рен­ность. Марья Ива­нов­на вы­ну­ла из кар­ма­на сло­жен­ную бу­ма­гу и по­да­ла ее не­зна­ко­мой своей по­кро­ви­тель­ни­це, ко­то­рая стала чи­тать ее про себя.

Сна­ча­ла она чи­та­ла с видом вни­ма­тель­ным и бла­го­склон­ным; но вдруг лицо ее пе­ре­ме­ни­лось,  — и Марья Ива­нов­на, сле­до­вав­шая гла­за­ми за всеми ее дви­же­ни­я­ми, ис­пу­га­лась стро­го­му вы­ра­же­нию этого лица, за ми­ну­ту столь при­ят­но­му и спо­кой­но­му.

— Вы про­си­те за Гри­не­ва?  — ска­за­ла дама с хо­лод­ным видом.  — Им­пе­ра­три­ца не может его про­стить. Он при­стал к са­мо­зван­цу не из не­ве­же­ства и лег­ко­ве­рия, но как без­нрав­ствен­ный и вред­ный не­го­дяй.

— Ах, не­прав­да!  — вскрик­ну­ла Марья Ива­нов­на.

— Как не­прав­да!  — воз­ра­зи­ла дама, вся вспых­нув.

— Не­прав­да, ей-богу не­прав­да! Я знаю все, я все вам рас­ска­жу. Он для одной меня под­вер­гал­ся всему, что по­стиг­ло его. И если он не оправ­дал­ся перед судом, то разве по­то­му толь­ко, что не хотел за­пу­тать меня.  — Тут она с жаром рас­ска­за­ла все, что уже из­вест­но моему чи­та­те­лю.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния за­да­ния 1 или 2.

< ... >

Г-жа Про­ста­ко­ва. Век живи, век учись, друг мой сер­деш­ный! Такое дело.

Мит­ро­фан. Как не такое! Пой­дет на ум уче­нье. Ты б еще на­вез­ла сюда дя­дю­шек!

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что? Что такое?

Мит­ро­фан. Да! того и смот­ри, что от дя­дюш­ки таска; а там с его ку­ла­ков да за Ча­со­слов. Нет, так я спа­си­бо, уж один конец с собою!

Г-жа Про­ста­ко­ва (ис­пу­гав­шись). Что, что ты хо­чешь де­лать? Опом­нись, ду­шень­ка!

Мит­ро­фан. Ведь здесь и река близ­ко. Нырну, так по­ми­най, как звали.

Г-жа Про­ста­ко­ва (вне себя). Умо­рил! Умо­рил! Бог с тобой!

Ере­ме­ев­на. Все дя­дюш­ка на­пу­гал. Чуть было в во­лос­ки ему не вце­пил­ся. А ни за что, ни про что...

Г-жа Про­ста­ко­ва (в злобе). Ну...

Ере­ме­ев­на. При­стал к нему, хо­чешь ли же­нить­ся?..

Г-жа Про­ста­ко­ва. Ну...

Ере­ме­ев­на. Дитя не по­та­ил: уж давно-де, дя­дюш­ка, охота берет. Как он остер­ве­нит­ся, моя ма­туш­ка! как вски­нет­ся...

Г-жа Про­ста­ко­ва (дрожа). Ну... а ты, бес­тия, остол­бе­не­ла, а ты не впи­лась брат­цу в харю, а ты не раз­дер­ну­ла ему рыла по уши...

Ере­ме­ев­на. При­ня­ла-было! Ох, при­ня­ла, да...

Г-жа Про­ста­ко­ва. Да... да что... не твое дитя, бес­тия! По тебе ро­бен­ка хоть убей до смер­ти.

Ере­ме­ев­на. Ах, со­зда­тель, спаси и по­ми­луй! Да кабы бра­тец в ту ж ми­ну­ту отой­ти не из­во­лил, то я б с ним по­ло­ма­лась. Во что б бог ни по­ста­вил. При­ту­пи­лись бы эти (ука­зы­вая на ногти), я б и клы­ков бе­речь не стала.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Все вы, бес­тии, усерд­ны на одних сло­вах, а не на деле...

Ере­ме­ев­на (за­пла­кав). Я не усерд­на вам, ма­туш­ка! Уж как боль­ше слу­жить, не зна­ешь... рада бы не токмо что... живот* не жа­ле­ешь... а все не угод­но.

Ку­тей­кин. Нам во­сво­я­си по­ве­ли­те?

Цы­фир­кин. Нам куда поход, ваше бла­го­ро­дие?

Г-жа Про­ста­ко­ва. Ты ж еще, ста­рая ведь­ма, и раз­ре­ве­лась. Поди, на­кор­ми их с собою, а после обеда тот­час опять сюда. (К Мит­ро­фа­ну) Пой­дем со мною, Мит­ро­фа­нуш­ка. Я тебя из глаз те­перь не вы­пу­щу. Как скажу я тебе не­шич­ко , так по­жить на свете слю­бит­ся. Не век тебе, моему другу, не век тебе учить­ся. Ты, бла­го­да­ря Бога, столь­ко уже смыс­лишь, что и сам взве­дешь де­то­чек. (К Ере­ме­ев­не) С брат­цем пе­ре­ве­да­юсь не по-тво­е­му. Пусть же все доб­рые люди уви­дят, что мама*** и что мать род­ная. (От­хо­дит с Мит­ро­фа­ном.)

Ку­тей­кин. Житье твое, Ере­ме­ев­на, яко тьма кро­меш­ная.

_______________

* Жизни (сла­вянск.).

** Нечто, тайну.

*** Здесь: нянь­ка.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

«Слово о полку Иго­ре­ве» пер. Н. А. За­бо­лоц­ко­го

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

Лиза

<…>

Как все мос­ков­ские, ваш ба­тюш­ка таков:

Желал бы зятя он с звез­да­ми, да с чи­на­ми,

А при звез­дах не все бо­га­ты, между нами;

Ну, ра­зу­ме­ет­ся, к тому б

И день­ги, чтоб по­жить, чтоб мог да­вать он балы;

Вот, на­при­мер, пол­ков­ник Ска­ло­зуб:

И зо­ло­той мешок, и метит в ге­не­ра­лы.

София

Куда как мил! и ве­се­ло мне страх

Вы­слу­ши­вать о фрун­те¹ и рядах;

Он слова ум­но­го не вы­го­во­рил сроду,  —

Мне все равно, что за него, что в воду.

Лиза

Да-с, так ска­зать ре­чист, а боль­но не хитер;

Но будь во­ен­ный, будь он стат­ский,²

Кто так чув­стви­те­лен, и весел, и остер,

Как Алек­сандр Ан­дре­ич Чац­кий!

Не для того, чтоб вас сму­тить;

Давно про­шло, не во­ро­тить,

А пом­нит­ся...

София

Что пом­нит­ся? Он слав­но

Пе­ре­сме­ять умеет всех;

Бол­та­ет, шутит, мне за­бав­но;

Де­лить со вся­ким можно смех.

Лиза

И толь­ко? будто бы?  — Сле­за­ми об­ли­вал­ся,

Я помню, бед­ный он, как с вами рас­ста­вал­ся.  —

Что, су­дарь, пла­че­те? жи­ви­те-ка сме­ясь...

А он в ответ:  — «Не­да­ром, Лиза, плачу:

Кому из­вест­но, что найду я во­ро­тясь?

И сколь­ко, может быть, утра­чу!»  —

Бед­няж­ка будто знал, что года через три...

София

По­слу­шай, воль­но­сти ты лиш­ней не бери.

Я очень вет­ре­но, быть может, по­сту­пи­ла,

И знаю, и ви­нюсь; но где же из­ме­ни­ла?

Кому? чтоб уко­рять не­вер­но­стью могли.

Да, с Чац­ким, прав­да, мы вос­пи­та­ны, росли:

При­выч­ка вме­сте быть день каж­дый не­раз­луч­но

Свя­за­ла дет­скою нас друж­бой; но потом

Он съе­хал, уж у нас ему ка­за­лось скуч­но,

И редко по­се­щал наш дом;

Потом опять при­ки­нул­ся влюб­лен­ным,

Взыс­ка­тель­ным и огор­чен­ным!!.

Остер, умен, крас­но­ре­чив,

В дру­зьях осо­бен­но счаст­лив,

Вот об себе за­ду­мал он вы­со­ко...

Охота стран­ство­вать на­па­ла на него,

Ах! если любит кто кого,

Зачем ума ис­кать и ез­дить так да­ле­ко?

Лиза

Где но­сит­ся? в каких краях?

Ле­чил­ся, го­во­рят, на кис­лых он водах,

Не от бо­лез­ни, чай, от скуки,  — по­воль­нее.

София

И, верно, счаст­лив там, где люди по­смеш­нее.

Кого люблю я, не таков:

Мол­ча­лин, за дру­гих себя за­быть готов,

Враг дер­зо­сти, все­гда за­стен­чи­во, не­сме­ло

Ночь целую с кем можно так про­весть!

Сидим, а на дворе давно уж по­бе­ле­ло,

Как ду­ма­ешь? чем за­ня­ты?

Лиза

Бог весть,

Су­да­ры­ня, мое ли это дело?

София

Возь­мет он руку, к серд­цу жмет,

Из глу­би­ны души вздох­нет,

Ни слова воль­но­го, и так вся ночь про­хо­дит,

Рука с рукой, и глаз с меня не сво­дит. –

Сме­ешь­ся! можно ли! чем повод по­да­ла

Тебе я к хо­хо­ту та­ко­му!

Лиза

Мне-с?.. ваша те­туш­ка на ум те­перь при­ш­ла,

Как мо­ло­дой фран­цуз сбе­жал у ней из дому.

Го­лу­буш­ка! хо­те­ла схо­ро­нить

Свою до­са­ду, не су­ме­ла:

За­бы­ла во­ло­сы чер­нить

И через три дни по­се­де­ла.

(Про­дол­жа­ет хо­хо­тать.)

София

(с огор­че­ни­ем)

Вот так же обо мне потом за­го­во­рят.

Лиза

Про­сти­те, право, как Бог свят,

Хо­те­ла я, чтоб этот смех ду­рац­кий

Вас не­сколь­ко раз­ве­се­лить помог.

А. С. Гри­бо­едов. «Горе от ума»

____________

¹О фрон­те, строе войск, сол­дат

²Штат­ский, граж­дан­ский

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

Чац­кий

Ба!

Друг ста­рый, мы давно зна­ко­мы, вот судь­ба!

Пла­тон Ми­хай­ло­вич

Здо­ро­во, Чац­кий, брат!

Чац­кий

Пла­тон лю­без­ный, слав­но,

По­хваль­ный лист тебе: ве­дешь себя ис­прав­но.

Пла­тон Ми­хай­ло­вич

Как ви­дишь, брат:

Мос­ков­ский жи­тель и женат.

Чац­кий

Забыт шум ла­гер­ный, то­ва­ри­щи и бра­тья?

Спо­ко­ен и ленив?

Пла­тон Ми­хай­ло­вич

Нет, есть таки за­ня­тья:

На флей­те я твер­жу дуэт

А-моль­ный...

Чац­кий

Что твер­дил назад тому пять лет?

Ну, по­сто­ян­ный вкус! в му­жьях всего до­ро­же!

Пла­тон Ми­хай­ло­вич

Брат, же­нишь­ся, тогда меня вспо­мянь!

От скуки бу­дешь ты сви­стеть одно и то же.

Чац­кий

От скуки! как? уж ты ей пла­тишь дань?

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Пла­тон Ми­хай­лыч мой к за­ня­тьям скло­нен раз­ным,

Ко­то­рых нет те­перь; к уче­ньям и смот­рам,

К ма­не­жу... ино­гда ску­ча­ет по утрам.

Чац­кий

А кто, лю­без­ный друг, велит тебе быть празд­ным?

В полк, эс­кад­рон дадут. Ты обер или штаб?

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Пла­тон Ми­хай­лыч мой здо­ро­вьем очень слаб.

Чац­кий

Здо­ро­вьем слаб! Давно ли?

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Все рю­ма­тизм¹ и го­лов­ные боли.

Чац­кий

Дви­же­нья более. В де­рев­ню, в теп­лый край.

Будь чаще на коне. Де­рев­ня летом  — рай.

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Пла­тон Ми­хай­лыч город любит,

Моск­ву; за что в глуши он дни свои по­гу­бит!

Чац­кий

Моск­ву и город... Ты чудак!

А пом­нишь преж­нее?

Пла­тон Ми­хай­ло­вич

Да, брат, те­перь не так...

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Ах, мой дру­жо­чек!

Здесь так свежо, что мочи нет,

Ты рас­пах­нул­ся весь и рас­стег­нул жилет.

Пла­тон Ми­хай­ло­вич

Те­перь, брат, я не тот...

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

По­слу­шай­ся разо­чек,

Мой милый, за­стег­нись ско­рей.

Пла­тон Ми­хай­ло­вич (хлад­но­кров­но)

Сей­час.

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Да отой­ди по­даль­ше от две­рей,

Сквоз­ной там ветер дует сзади!

Пла­тон Ми­хай­ло­вич

Те­перь, брат, я не тот...

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Мой ангел, Бога ради

От двери даль­ше отой­ди.

Пла­тон Ми­хай­ло­вич (глаза к небу)

Ах! ма­туш­ка!

Чац­кий

Ну, Бог тебя суди;

Уж точно, стал не тот в ко­рот­кое ты время;

Не в про­шлом ли году, в конце,

В полку тебя я знал? лишь утро: ногу в стре­мя

И но­сишь­ся на бор­зом же­реб­це;

Осен­ний ветер дуй, хоть спе­ре­ди, хоть с тыла.

Пла­тон Ми­хай­ло­вич (со вздо­хом)

Эх! бра­тец! слав­ное тогда житье-то было.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

¹Юлия Воль­мар  — ге­ро­и­ня ро­ма­на Ж.-Ж. Руссо «Новая Эло­иза».

² Малек-Адель  — герой ро­ма­на М. Кот­тен «Ма­тиль­да, или За­пис­ки, взя­тые из ис­то­рии Кре­сто­вых по­хо­дов».

³ Гу­став де Линар  — герой по­ве­сти ба­ро­нес­сы Кри­де­нер.

⁴ Вер­тер  — герой ро­ма­на И. В. Гете «Стра­да­ния мо­ло­до­го Вер­те­ра».

⁵ Гран­ди­сон  — герой ро­ма­на С. Ричард­со­на «Ис­то­рия сэра Чар­лза Гран­ди­со­на».

⁶ Кла­рисса  — ге­ро­и­ня се­ми­том­но­го эпи­сто­ляр­но­го ро­ма­на С. Ричард­со­на «Кла­рисса».

⁷ Юлия  — см. снос­ку 1.

⁸ Дель­фи­на  — ге­ро­и­ня од­но­имен­но­го ро­ма­на Ж. де Сталь.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

____________

¹Ричард­сон, Сэмю­эл (1689—1761)  — ан­глий­ский ро­ма­нист, один из ос­но­во­по­лож­ни­ков ев­ро­пей­ско­го сен­ти­мен­та­лиз­ма.

Руссо, Жан-Жак (1712—1778)  — фран­цуз­ский пи­са­тель, один из круп­ней­ших мыс­ли­те­лей XVIII в.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

Вот, од­на­ко же, смот­рю, он <Пе­чо­рин> стал снова за­ду­мы­вать­ся, ходит по ком­на­те, за­гнув руки назад; потом раз, не ска­зав ни­ко­му, от­пра­вил­ся стре­лять,  — целое утро про­па­дал; раз и дру­гой, все чаще и чаще... «Не­хо­ро­шо,  — по­ду­мал я, верно между ними чер­ная кошка про­ско­чи­ла!»

Одно утро за­хо­жу к ним  — как те­перь перед гла­за­ми: Бэла си­де­ла на кро­ва­ти в чер­ном шел­ко­вом беш­ме­те, блед­нень­кая, такая пе­чаль­ная, что я ис­пу­гал­ся.

— А где Пе­чо­рин?  — спро­сил я.

— На охоте.

— Се­год­ня ушел?  — Она мол­ча­ла, как будто ей труд­но было вы­го­во­рить.

— Нет, еще вчера,  — на­ко­нец ска­за­ла она, тя­же­ло вздох­нув.

— Уж не слу­чи­лось ли с ним чего?

— Я вчера целый день ду­ма­ла,  — от­ве­ча­ла она сквозь слезы,  — при­ду­мы­ва­ла раз­ные не­сча­стья <…> А нынче мне уж ка­жет­ся, что он меня не любит.

— Право, милая, ты хуже ни­че­го не могла при­ду­мать!  — Она за­пла­ка­ла, потом с гор­до­стью под­ня­ла го­ло­ву, отер­ла слезы и про­дол­жа­ла:

— Если он меня не любит, то кто ему ме­ша­ет ото­слать меня домой? Я его не при­нуж­даю. А если это так будет про­дол­жать­ся, то я сама уйду: я не раба его  — я кня­же­ская дочь!..

Я стал ее уго­ва­ри­вать.

— По­слу­шай, Бэла, ведь нель­зя же ему век си­деть здесь, как при­ши­то­му к твоей юбке: он че­ло­век мо­ло­дой, любит по­го­нять­ся за дичью,  — по­хо­дит, да и при­дет; а если ты бу­дешь гру­стить, то ско­рей ему на­ску­чишь.

— Прав­да, прав­да!  — от­ве­ча­ла она,  — я буду ве­се­ла.  — И с хо­хо­том схва­ти­ла свой бубен, на­ча­ла петь, пля­сать и пры­гать около меня; толь­ко и это не было про­дол­жи­тель­но; она опять упала на по­стель и за­кры­ла лицо ру­ка­ми.

Что было с нею мне де­лать? Я, зна­е­те, ни­ко­гда с жен­щи­на­ми не об­ра­щал­ся: думал, думал, чем ее уте­шить, и ни­че­го не при­ду­мал; не­сколь­ко вре­ме­ни мы оба мол­ча­ли... Пре­не­при­ят­ное по­ло­же­ние-с!

На­ко­нец я ей ска­зал: «Хо­чешь, пой­дем про­гу­лять­ся на вал? По­го­да слав­ная!» Это было в сен­тяб­ре; и точно, день был чу­дес­ный, свет­лый и не жар­кий; все горы видны были как на блю­деч­ке. Мы пошли, по­хо­ди­ли по кре­пост­но­му валу взад и впе­ред, молча; на­ко­нец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну, право, вспом­нить смеш­но: я бегал за нею, точно какая-ни­будь нянь­ка.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

Каз­бич мол­чал.

— В пер­вый раз, как я уви­дел тво­е­го коня,  — про­дол­жал Аза­мат,  — когда он под тобой кру­тил­ся и пры­гал, раз­ду­вая нозд­ри, и крем­ни брыз­га­ми ле­те­ли из- под копыт его, в моей душе сде­ла­лось что-то не­по­нят­ное, и с тех пор все мне опо­сты­ле­ло: на луч­ших ска­ку­нов моего отца смот­рел я с пре­зре­ни­ем, стыд­но было мне на них по­ка­зать­ся, и тоска овла­де­ла мной; и, тоскуя, про­си­жи­вал я на утесе целые дни, и еже­ми­нут­но мыс­лям моим яв­лял­ся во­ро­ной ска­кун твой с своей строй­ной по­сту­пью, с своим глад­ким, пря­мым, как стре­ла, хреб­том; он смот­рел мне в глаза сво­и­ми бой­ки­ми гла­за­ми, как будто хотел слово вы­мол­вить.

— Я умру, Каз­бич, если ты мне не про­дашь его!  — ска­зал Аза­мат дро­жа­щим го­ло­сом.

Мне по­слы­ша­лось, что он за­пла­кал <…>

В ответ на его слезы по­слы­ша­лось что-то вроде смеха.

— По­слу­шай!  — ска­зал твер­дым го­ло­сом Аза­мат.  — Ви­дишь, я на все ре­ша­юсь. Хо­чешь, я укра­ду для тебя мою сест­ру? Как она пля­шет! как поет! А вы­ши­ва­ет зо­ло­том  — чудо! Не бы­ва­ло такой жены и у ту­рец­ко­го па­ди­ша­ха... Хо­чешь, до­ждись меня зав­тра ночью там, в уще­лье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в со­сед­ний аул,  — и она твоя. Не­уже­ли не стоит Бэла тво­е­го ска­ку­на?

Долго, долго мол­чал Каз­бич; на­ко­нец вме­сто от­ве­та он за­тя­нул ста­рин­ную песню впол­го­ло­са:

На­прас­но упра­ши­вал его Аза­мат со­гла­сить­ся, и пла­кал, и льстил ему, и клял­ся; на­ко­нец Каз­бич не­тер­пе­ли­во пре­рвал его:

— Поди прочь, безум­ный маль­чиш­ка! Где тебе ез­дить на моем коне? На пер­вых трех шагах он тебя сбро­сит, и ты разо­бьешь себе за­ты­лок об камни.

— Меня?  — крик­нул Аза­мат в бе­шен­стве, и же­ле­зо дет­ско­го кин­жа­ла за­зве­не­ло об коль­чу­гу. Силь­ная рука от­толк­ну­ла его прочь, и он уда­рил­ся об пле­тень так, что пле­тень за­ша­тал­ся.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

Чи­чи­ков гля­дел очень вни­ма­тель­но на мо­ло­день­кую не­зна­ком­ку. Он пы­тал­ся не­сколь­ко раз с нею за­го­во­рить, но как-то не при­ш­лось так. А между тем дамы уеха­ли, хо­ро­шень­кая го­лов­ка с то­нень­ки­ми чер­та­ми лица и то­нень­ким ста­ном скры­лась, как что-то по­хо­жее на ви­де­нье, и опять оста­лась до­ро­га, брич­ка, трой­ка зна­ко­мых чи­та­те­лю ло­ша­дей, Се­ли­фан, Чи­чи­ков, гладь и пу­сто­та окрест­ных полей. Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черст­вых, ше­ро­хо­ва­то-бед­ных и не­опрят­но-плес­не­ю­щих низ­мен­ных рядов ее, или среди од­но­об­раз­но-хлад­ных и скуч­но-опрят­ных со­сло­вий выс­ших, везде хоть раз встре­тит­ся на пути че­ло­ве­ку яв­ле­нье, не по­хо­жее на все то, что слу­ча­лось ему ви­деть до­то­ле, ко­то­рое хоть раз про­бу­дит в нем чув­ство, не по­хо­жее на те, ко­то­рые суж­де­но ему чув­ство­вать всю жизнь. Везде, по­пе­рек каким бы ни было пе­ча­лям, из ко­то­рых пле­тет­ся жизнь наша, ве­се­ло про­мчит­ся бли­ста­ю­щая ра­дость, как ино­гда бле­стя­щий эки­паж с зо­ло­той упря­жью, кар­тин­ны­ми ко­ня­ми и свер­ка­ю­щим блес­ком сте­кол вдруг не­ожи­дан­но про­не­сет­ся мимо какой-ни­будь за­глох­нув­шей бед­ной де­ре­вуш­ки, не ви­дав­шей ни­че­го, кроме сель­ской те­ле­ги, и долго му­жи­ки стоят, зевая, с от­кры­ты­ми ртами, не на­де­вая шапок, хотя давно уже унес­ся и про­пал из виду див­ный эки­паж. Так и блон­дин­ка тоже вдруг со­вер­шен­но не­ожи­дан­ным об­ра­зом по­ка­за­лась в нашей по­ве­сти и так же скры­лась. По­па­дись на ту пору вме­сто Чи­чи­ко­ва ка- кой-ни­будь два­дца­ти­лет­ний юноша, гусар ли он, сту­дент ли он или про­сто толь­ко что на­чав­ший жиз­нен­ное по­при­ще, и Боже! чего бы не просну­лось, не за­ше­ве­ли­лось, не за­го­во­ри­ло в нем! Долго бы стоял он бес­чув­ствен­но на одном месте, впе­рив­ши бес­смыс­лен­но очи в даль, по­за­быв и до­ро­гу, и все ожи­да­ю­щие впе­ре­ди вы­го­во­ры, и рас­пе­ка­нья за про­мед­ле­ние, по­за­быв и себя, и служ­бу, и мир, и все, что ни есть в мире.

Но герой наш уже был сред­них лет и осмот­ри­тель­но-охла­жден­но­го ха­рак­те­ра. Он тоже за­ду­мал­ся и думал, но по­ло­жи­тель­нее, не так без­от­чет­ны и даже от­ча­сти очень ос­но­ва­тель­ны были его мысли. «Слав­ная ба­беш­ка!» ска­зал он, от­крыв­ши та­ба­кер­ку и по­ню­хав­ши та­ба­ку, «Но ведь что, глав­ное, в ней хо­ро­шо? Хо­ро­шо то, что она сей­час толь­ко, как видно, вы­пу­ще­на из ка­ко­го-ни­будь пан­си­о­на или ин­сти­ту­та; что в ней, как го­во­рит­ся, нет еще ни­че­го ба­бье­го, то есть имен­но того, что у них есть са­мо­го не­при­ят­но­го. Она те­перь как дитя, все в ней про­сто: она ска­жет, что ей взду­ма­ет­ся, за­сме­ет­ся, где за­хо­чет за­сме­ять­ся. Из нее все можно сде­лать, она может быть чудо, а может выйти и дрянь, и вый­дет дрянь! Вот пусть-ка толь­ко за нее при­мут­ся те­перь ма­мень­ки и те­туш­ки. В один год так ее на­пол­нят вся­ким ба­бьем, что сам род­ной отец не узна­ет. От­ку­да возь­мет­ся и на­ду­тость, и чо­пор­ность; ста­нет во­ро­чать­ся по вы­твер­жен­ным на­став­ле­ни­ям, ста­нет ло­мать го­ло­ву и при­ду­мы­вать, с кем, и как, и сколь­ко нужно го­во­рить, как на кого смот­реть; вся­кую ми­ну­ту будет бо­ять­ся, чтобы не ска­зать боль­ше, чем нужно; за­пу­та­ет­ся на­ко­нец сама, и кон­чит­ся тем, что ста­нет на­ко­нец врать всю жизнь, и вый­дет про­сто черт знает что!» Здесь он не­сколь­ко вре­ме­ни по­мол­чал и потом при­ба­вил: «А лю­бо­пыт­но бы знать, чьих она? что, как ее отец? бо­га­тый ли по­ме­щик по­чтен­но­го нрава или про­сто бла­го­мыс­ля­щий че­ло­век с ка­пи­та­лом, при­об­ре­тен­ным на служ­бе? Ведь если, по­ло­жим, этой де­вуш­ке да при­дать ты­ся­чо­нок две­сти при­да­но­го, из нее бы мог выйти очень, очень ла­ко­мый ку­со­чек. Это бы могло со­ста­вить, так ска­зать, сча­стье по­ря­доч­но­го че­ло­ве­ка». Две­сти ты­ся­чо­нок так при­вле­ка­тель­но стали ри­со­вать­ся в го­ло­ве его, что он внут­рен­но начал до­са­до­вать на са­мо­го себя, зачем в про­дол­же­ние хло­пот­ни около эки­па­жей не раз­ве­дал от фо­рей­то­ра или ку­че­ра, кто такие были про­ез­жа­ю­щие. Скоро, од­на­ко ж, по­ка­зав­ша­я­ся де­рев­ня Со­ба­ке­ви­ча рас­се­я­ла его мысли и за­ста­ви­ла их об­ра­тить­ся к сво­е­му по­сто­ян­но­му пред­ме­ту.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ный ниже фраг­мент про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ния 1 или 2.

Не сияет на небе солн­це крас­ное,

Не лю­бу­ют­ся им тучки синие  —

То за тра­пе­зой сидит во зла­том венце,

Сидит гроз­ный царь Иван Ва­си­лье­вич.

По­за­ди его стоят столь­ни­ки,

Су­про­тив его все бояре да кня­зья,

И пи­ру­ет царь во славу Божию,

В удо­воль­ствие свое и ве­се­лие.

Улы­ба­ясь, царь по­ве­лел тогда

Вина слад­ко­го за­мор­ско­го

На­це­дить в свой зо­ло­че­ный ковш

И под­несть его оприч­ни­кам.

И все пили, царя сла­ви­ли.

Лишь один из них, из оприч­ни­ков,

Уда­лой боец, буй­ный мо­ло­дец,

В зо­ло­том ковше не мочил усов;

Опу­стил он в землю очи тем­ные,

Опу­стил го­ло­вуш­ку на ши­ро­ку грудь  —

А в груди его была дума креп­кая.

Вот на­хму­рил царь брови чер­ные

И навел на него очи зор­кие,

Слов­но яст­реб взгля­нул с вы­со­ты небес

На мла­до­го го­лу­бя си­зо­кры­ло­го,  —

Да не под­нял глаз мо­ло­дой боец.