Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

На дру­гой день Чер­вя­ков надел новый виц­мун­дир, под­стриг­ся и пошел к Бриз­жа­ло­ву объ­яс­нить... Войдя в при­ем­ную ге­не­ра­ла, он уви­дел там много про­си­те­лей, а между про­си­те­ля­ми и са­мо­го ге­не­ра­ла, ко­то­рый уже начал прием про­ше­ний. Опро­сив не­сколь­ко про­си­те­лей, ге­не­рал под­нял глаза и на Чер­вя­ко­ва.

—Вчера в «Ар­ка­дии», ежели при­пом­ни­те, ва­ше­ство,  — начал до­кла­ды­вать эк­зе­ку­тор,  — я чих­нул-с и... не­ча­ян­но обрыз­гал... Изв...

— Какие пу­стя­ки... Бог знает что! Вам что угод­но?  — об­ра­тил­ся ге­не­рал к сле­ду­ю­ще­му про­си­те­лю.

«Го­во­рить не хочет!  — по­ду­мал Чер­вя­ков, блед­нея.  — Сер­дит­ся, зна­чит... Нет, этого нель­зя так оста­вить... Я ему объ­яс­ню...»

Когда ге­не­рал кон­чил бе­се­ду с по­след­ним про­си­те­лем и на­пра­вил­ся во внут­рен­ние апар­та­мен­ты, Чер­вя­ков шаг­нул за ним и за­бор­мо­тал:

— Ваше-ство! Ежели я осме­ли­ва­юсь бес­по­ко­ить ваше-ство, то имен­но из чув­ства, могу ска­зать, рас­ка­я­ния!.. Не на­роч­но, сами из­во­ли­те знать-с!

Ге­не­рал со­стро­ил плак­си­вое лицо и мах­нул рукой.

— Да вы про­сто сме­е­тесь, ми­ло­стисдарь!  — ска­зал он, скры­ва­ясь за две­рью.

«Какие же тут на­смеш­ки?  — по­ду­мал Чер­вя­ков.  — Вовсе тут нет ни­ка­ких на­сме­шек! Ге­не­рал, а не может по­нять! Когда так, не стану же я боль­ше из­ви­нять­ся перед этим фан­фа­ро­ном! Черт с ним! На­пи­шу ему пись­мо, а хо­дить не стану! Ей-богу, не стану!»

Так думал Чер­вя­ков, идя домой. Пись­ма ге­не­ра­лу он не на­пи­сал. Думал, думал и никак не вы­ду­мал этого пись­ма, При­ш­лось на дру­гой день идти са­мо­му объ­яс­нять.

— Я вчера при­хо­дил бес­по­ко­ить ва­ше­ство,  — за­бор­мо­тал он, когда ге­не­рал под­нял на него во­про­ша­ю­щие глаза,  — не для того, чтобы сме­ять­ся, как вы из­во­ли­ли ска­зать. Я из­ви­нял­ся за то, что, чихая, брыз­нул-с... а сме­ять­ся я и не думал. I Смею ли я сме­ять­ся? Ежели мы будем сме­ять­ся, так ни­ка­ко­го тогда, зна­чит, и ува­же­ния к пер­со­нам... не будет...

— Пошел вон!!  — гарк­нул вдруг по­си­нев­ший и за­тряс­ший­ся ге­не­рал.

— Что-с?  — спро­сил ше­по­том Чер­вя­ков, млея от ужаса.

— Пошел вон!!  — по­вто­рил ге­не­рал, за­то­пав но­га­ми.

В жи­во­те у Чер­вя­ко­ва что-то ото­рва­лось. Ни­че­го не видя, ни­че­го не слыша, он по­пя­тил­ся к двери, вышел на улицу и по­плел­ся... Придя ма­ши­наль­но домой, не сни­мая виц­мун­ди­ра, он лег на диван и... помер.

А. П. Чехов «Смерть чи­нов­ни­ка»

*************

— Зна­е­те ли вы, кому это го­во­ри­те? по­ни­ма­е­те ли вы, кто стоит перед вами? по­ни­ма­е­те ли вы это, по­ни­ма­е­те ли это? я вас спра­ши­ваю.

Тут он топ­нул ногою, воз­ве­дя голос до такой силь­ной ноты, что даже и не Ака­кию Ака­ки­е­ви­чу сде­ла­лось бы страш­но. Ака­кий Ака­ки­е­вич так и обмер, по­шат­нул­ся, за­тряс­ся всем телом и никак не мог сто­ять: если бы не под­бе­жа­ли тут же сто­ро­жа под­дер­жать его, он бы шлеп­нул­ся на пол; его вы­нес­ли почти без дви­же­ния. А зна­чи­тель­ное лицо, до­воль­ный тем, что эф­фект пре­взо­шел даже ожи­да­ние, и со­вер­шен­но упо­ен­ный мыс­лью, что слово его может ли­шить даже чувств че­ло­ве­ка, ис­ко­са взгля­нул на при­я­те­ля, чтобы узнать, как он на это смот­рит, и не без удо­воль­ствия уви­дел, что при­я­тель его на­хо­дил­ся в самом не­опре­де­лен­ном со­сто­я­нии и на­чи­нал даже с своей сто­ро­ны сам чув­ство­вать страх.

Как сошел с лест­ни­цы, как вышел на улицу, ни­че­го уж этого не пом­нил Ака­кий Ака­ки­е­вич. Он не слы­шал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так силь­но рас­пе­чен ге­не­ра­лом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, сви­стев­шей в ули­цах, ра­зи­нув рот, сби­ва­ясь с тро­туа­ров; ветер, по пе­тер­бург­ско­му обы­чаю, дул на него со всех че­ты­рех сто­рон, из всех пе­ре­ул­ков. Вмиг на­ду­ло ему в горло жабу, и до­брал­ся он домой, не в силах бу­дучи ска­зать ни од­но­го слова; весь рас­пух и слег в по­стель.

Н. В. Го­голь «Ши­нель»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

День был жар­кий. В трех вер­стах от стан­ции *** стало на­кра­пы­вать, и через ми­ну­ту про­лив­ной дождь вы­мо­чил меня до по­след­ней нитки. По при­ез­де на стан­цию  — пер­вая за­бо­та была по­ско­рее пе­ре­одеть­ся, вто­рая  — спро­сить себе чаю. «Эй, Дуня!  — за­кри­чал смот­ри­тель.  — По­ставь са­мо­вар да сходи за слив­ка­ми». При сих сло­вах вышла из-за пе­ре­го­род­ки де­воч­ка лет че­тыр­на­дца­ти и по­бе­жа­ла в сени. Кра­со­та ее меня по­ра­зи­ла. «Это твоя дочка?»  — спро­сил я смот­ри­те­ля. «Дочка-с,  — от­ве­чал он с видом до­воль­но­го са­мо­лю­бия,  — да такая ра­зум­ная, такая про­вор­ная, вся в по­кой­ни­цу мать». Тут он при­нял­ся пе­ре­пи­сы­вать мою по­до­рож­ную, а я за­нял­ся рас­смот­ре­ни­ем кар­ти­нок, укра­шав­ших его сми­рен­ную, но опрят­ную оби­тель. Они изоб­ра­жа­ли ис­то­рию блуд­но­го сына. В пер­вой по­чтен­ный ста­рик в кол­па­ке и шла­фор­ке от­пус­ка­ет бес­по­кой­но­го юношу, ко­то­рый по­спеш­но при­ни­ма­ет его бла­го­сло­ве­ние и мешок с день­га­ми. В дру­гой яр­ки­ми чер­та­ми изоб­ра­же­но раз­врат­ное по­ве­де­ние мо­ло­до­го че­ло­ве­ка: он сидит за сто­лом, окру­жен­ный лож­ны­ми дру­зья­ми и бес­стыд­ны­ми жен­щи­на­ми. Далее, про­мо­тав­ший­ся юноша, в ру­би­ще и в тре­уголь­ной шляпе, пасет сви­ней и раз­де­ля­ет с ними тра­пе­зу; в его лице изоб­ра­же­ны глу­бо­кая пе­чаль и рас­ка­я­ние. На­ко­нец пред­став­ле­но воз­вра­ще­ние его к отцу; доб­рый ста­рик в том же кол­па­ке и шла­фор­ке вы­бе­га­ет к нему нав­стре­чу: блуд­ный сын стоит на ко­ле­нах; в пер­спек­ти­ве повар уби­ва­ет упи­тан­но­го тель­ца, и стар­ший брат во­про­ша­ет слуг о при­чи­не та­ко­вой ра­до­сти. Под каж­дой кар­тин­кой про­чел я при­лич­ные не­мец­кие стихи. Все это до­ны­не со­хра­ни­лось в моей па­мя­ти, так же как и горш­ки с баль­за­ми­ном, и кро­вать с пест­рой за­на­вес­кою, и про­чие пред­ме­ты, меня в то время окру­жав­шие. Вижу, как те­перь, са­мо­го хо­зя­и­на, че­ло­ве­ка лет пя­ти­де­ся­ти, све­же­го и бодро­го, и его длин­ный зе­ле­ный сер-тук с тремя ме­да­ля­ми на по­ли­ня­лых лен­тах.

Не успел я рас­пла­тить­ся со ста­рым моим ям­щи­ком, как Дуня воз­вра­ти­лась с са­мо­ва­ром. Ма­лень­кая ко­кет­ка со вто­ро­го взгля­да за­ме­ти­ла впе­чат­ле­ние, про­из­ве­ден­ное ею на меня; она по­ту­пи­ла боль­шие го­лу­бые глаза; я стал с нею раз­го­ва­ри­вать, она от­ве­ча­ла мне безо вся­кой ро­бо­сти, как де­вуш­ка, ви­дев­шая свет. Я пред­ло­жил отцу ее ста­кан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втро­ем на­ча­ли бе­се­до­вать, как будто век были зна­ко­мы.

Ло­ша­ди были давно го­то­вы, а мне все не хо­те­лось рас­стать­ся со смот­ри­те­лем и его доч­кой. На­ко­нец я с ними про­стил­ся; отец по­же­лал мне доб­ро­го пути, а дочь про­во­ди­ла до те­ле­ги.

А. С. Пуш­кин «Стан­ци­он­ный смот­ри­тель»

************************

На стан­ции ** в доме смот­ри­те­ля, о коем мы уже упо­мя­ну­ли, сидел в углу про­ез­жий с видом сми­рен­ным и тер­пе­ли­вым, об­ли­ча­ю­щим раз­но­чин­ца или ино­стран­ца, то есть че­ло­ве­ка, не име­ю­ще­го го­ло­са на поч­то­вом трак­те. Брич­ка его сто­я­ла на дворе, ожи­дая под­маз­ки. В ней лежал ма­лень­кий че­мо­дан, тощее до­ка­за­тель­ство не весь­ма до­ста­точ­но­го со­сто­я­ния. Про­ез­жий не спра­ши­вал себе ни чаю, ни кофию, по­гля­ды­вал в окно и по­сви­сты­вал к ве­ли­ко­му не­удо­воль­ствию смот­ри­тель­ши, си­дев­шей за пе­ре­го­род­кою.

— Вот бог по­слал сви­сту­на,  — го­во­ри­ла она впол­го­ло­са,  — эк по­сви­сты­ва­ет,  — чтоб он лоп­нул, ока­ян­ный ба­сур­ман.

— А что?  — ска­зал смот­ри­тель,  — что за беда, пус­кай себе сви­щет.

— Что за беда?  — воз­ра­зи­ла сер­ди­тая су­пру­га.  — А разве не зна­ешь при­ме­ты?

— Какой при­ме­ты? что свист день­гу вы­жи­ва­ет. И! Пахо-мовна, у нас, что сви­сти, что нет: а денег все нет как нет.

— Да от­пу­сти ты его, Си­до­рыч. Охота тебе его дер­жать. Дай ему ло­ша­дей, да про­ва­лись он к черту.

— По­до­ждет, Па­хо­мов­на, на ко­нюш­не всего три трой­ки, чет­вер­тая от­ды­ха­ет. Того и гляди по­до­спе­ют хо­ро­шие про­ез­жие; не хочу своею шеей от­ве­чать за фран­цу­за. Чу, так и есть! вон ска­чут. Э-ге-ге, да как шибко; уж не ге­не­рал ли?

А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

__________

¹Перлы  — жем­чу­жи­ны (устар.).

²Геба  — бо­ги­ня веч­ной юно­сти, дочь Зевса и Геры; в обя­зан­но­сти Гебы вхо­ди­ло под­но­сить богам на их пирах нек­тар и ам­бро­зию (греч. мифол.).

³Зе­ве­сов орел  — царь жи­вот­ных, ис­точ­ник света, пло­до­ро­дия и бес­смер­тия; Зевс из­брал орла своим во­ен­ным зна­ком (греч. мифол.).

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Лицо Нозд­ре­ва, верно, уже сколь­ко-ни­будь зна­ко­мо чи­та­те­лю. Таких людей при­хо­ди­лось вся­ко­му встре­чать не­ма­ло. Они на­зы­ва­ют­ся раз­бит­ны­ми ма­лы­ми, слы­вут еще в дет­стве и в школе за хо­ро­ших то­ва­ри­щей и при всем том бы­ва­ют весь­ма боль­но по­ко­ла­чи­ва­е­мы. В их лицах все­гда видно что-то от­кры­тое, пря­мое, уда­лое. Они скоро зна­ко­мят­ся, и не успе­ешь огля­нуть­ся, как уже го­во­рят тебе «ты». Друж­бу за­ве­дут, ка­жет­ся, навек: но все­гда почти так слу­ча­ет­ся, что по­дру­жив­ший­ся по­де­рет­ся с ними того же ве­че­ра на дру­же­ской пи­руш­ке. Они все­гда го­во­ру­ны, ку­ти­лы, ли­ха­чи, народ вид­ный. Нозд­рев в трид­цать пять лет был таков же со­вер­шен­но, каким был в осьм­на­дцать и два­дцать: охот­ник по­гу­лять. Же­нить­ба его ни­чуть не пе­ре­ме­ни­ла, тем более что жена скоро от­пра­ви­лась на тот свет, оста­вив­ши двух ре­бя­ти­шек, ко­то­рые ре­ши­тель­но ему были не нужны. За детьми, од­на­ко ж, при­смат­ри­ва­ла смаз­ли­вая нянь­ка. Дома он боль­ше дня никак не мог уси­деть. Чут­кий нос его слы­шал за не­сколь­ко де­сят­ков верст, где была яр­мар­ка со вся­ки­ми съез­да­ми и ба­ла­ми; он уж в одно мгно­ве­нье ока был там, спо­рил и за­во­дил су­мя­ти­цу за зе­ле­ным сто­лом, ибо имел, по­доб­но всем та­ко­вым, стра­стиш­ку к кар­тиш­кам. В кар­тиш­ки, как мы уже ви­де­ли из пер­вой главы, играл он не со­всем без­греш­но и чисто, зная много раз­ных пе­ре­дер­жек и дру­гих тон­ко­стей, и по­то­му игра весь­ма часто окан­чи­ва­лась дру­гою игрою: или по­ко­ла­чи­ва­ли его са­по­га­ми, или же за­да­ва­ли пе­ре­держ­ку его гу­стым и очень хо­ро­шим ба­кен­бар­дам, так что воз­вра­щал­ся домой он ино­гда с одной толь­ко ба­кен­бар­дой, и то до­воль­но жид­кой. Но здо­ро­вье и пол­ные щеки его так хо­ро­шо были со­тво­ре­ны и вме­ща­ли в себе столь­ко рас­ти­тель­ной силы, что ба­кен­бар­ды скоро вы­рас­та­ли вновь, еще даже лучше преж­них. И что всего стран­нее, что может толь­ко на одной Руси слу­чить­ся, он чрез не­сколь­ко вре­ме­ни уже встре­чал­ся опять с теми при­я­те­ля­ми, ко­то­рые его ту­зи­ли, и встре­чал­ся как ни в чем не бы­ва­ло, и он, как го­во­рит­ся, ни­че­го, и они ни­че­го.

Нозд­рев был в не­ко­то­ром от­но­ше­нии ис­то­ри­че­ский че­ло­век. Ни на одном со­бра­нии, где он был, не об­хо­ди­лось без ис­то­рии. Какая-ни­будь ис­то­рия не­пре­мен­но про­ис­хо­ди­ла: или вы­ве­дут его под руки из зала жан­дар­мы, или при­нуж­де­ны бы­ва­ют вы­тол­кать свои же при­я­те­ли. Если же этого не слу­чит­ся, то все-таки что-ни­будь да будет такое, чего с дру­гим никак не будет: или на­ре­жет­ся в бу­фе­те таким об­ра­зом, что толь­ко сме­ет­ся, или про­врет­ся самым же­сто­ким об­ра­зом, так что на­ко­нец са­мо­му сде­ла­ет­ся со­вест­но. И на­врет со­вер­шен­но без вся­кой нужды: вдруг рас­ска­жет, что у него была ло­шадь какой-ни­будь го­лу­бой или ро­зо­вой шер­сти, и тому по­доб­ную че­пу­ху, так что слу­ша­ю­щие на­ко­нец все от­хо­дят, про­из­нес­ши: «Ну, брат, ты, ка­жет­ся, уже начал пули лить». Есть люди, име­ю­щие стра­стиш­ку на­га­дить ближ­не­му, ино­гда вовсе без вся­кой при­чи­ны. <...> Такую же стран­ную страсть имел и Нозд­рев. Чем кто ближе с ним схо­дил­ся, тому он ско­рее всех на­са­ли­вал: рас­пус­кал не­бы­ли­цу, глу­пее ко­то­рой труд­но вы­ду­мать, рас­стра­и­вал сва­дьбу, тор­го­вую сдел­ку и вовсе не по­чи­тал себя вашим не­при­я­те­лем; на­про­тив, если слу­чай при­во­дил его опять встре­тить­ся с вами, он об­хо­дил­ся вновь по-дру­же­ски и даже го­во­рил: «Ведь ты такой под­лец, ни­ко­гда ко мне не за­едешь».

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

*****************************

А. С. Пуш­ки­на «Ев­ге­ний Оне­гин»

__________

¹Регул  — древ­не­рим­ский пол­ко­во­дец, про­сла­вив­ший­ся ге­ро­и­че­ским по­ве­де­ни­ем в плену у кар­фа­ге­нян.

²Вери  — па­риж­ский ре­сто­ра­тор.

³Sed palia temporal  — Но вре­ме­на иные!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

__________

¹Рифея  — ста­рое на­зва­ние Ураль­ских гор.

²Фе­ли­ца  — ге­ро­и­ня не­сколь­ких про­из­ве­де­ний Г. Р. Дер­жа­ви­на (в част­но­сти, од­но­имен­ной оды). Под Фе­ли­цей поэт имел в виду Ека­те­ри­ну II.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Те же, г-жа Про­ста­ко­ва и Мит­ро­фан

Г-жа Про­ста­ко­ва. Пока он от­ды­ха­ет, друг мой, ты хоть для виду по­учись, чтоб дошло до ушей его, как ты тру­дишь­ся, Мит­ро­фа­нуш­ка.

Мит­ро­фан. Ну! А там что?

Г-жа Про­ста­ко­ва. А там и же­нишь­ся.

Мит­ро­фан. Слу­шай, ма­туш­ка, я те по­те­шу. По­учусь; толь­ко чтоб это был по­след­ний раз и чтоб се­год­ни ж быть сго­во­ру.

Г-жа Про­ста­ко­ва. При­дет час воли Бо­жи­ей!

Мит­ро­фан. Час моей воли при­шел. Не хочу учить­ся, хочу же­нить­ся. Ты ж меня взма­ни­ла, пеняй на себя. Вот я сел.

Г-жа Про­ста­ко­ва. А я тут же при­ся­ду. Ко­ше­лек по­вя­жу для тебя, друг мой! Со­фьюш­ки­ны де­неж­ки было б куды класть.

Мит­ро­фан. Ну! Давай доску, гар­ни­зон­ная крыса! За­да­вай, что пи­сать.

Цы­фир­кин. Ваше бла­го­ро­дие, за­все­гда без дела ла­ять­ся из­во­ли­те.

Г-жа Про­ста­ко­ва (ра­бо­тая). Ах, гос­по­ди боже мой! Уж ро­бе­нок не смей и из­бра­нить Па­ф­ну­тьи­ча! Уж и раз­гне­вал­ся!

Цы­фир­кин. За что раз­гне­вать­ся, ваше бла­го­ро­дие? У нас рос­сий­ская по­сло­ви­ца: со­ба­ка лает, ветер носит.

Мит­ро­фан. За­да­вай же зады, по­во­ра­чи­вай­ся.

Цы­фир­кин. Все зады, ваше бла­го­ро­дие. Ведь с за­да­ми-то век на­за­ди оста­нешь­ся.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Не твое дело, Па­ф­ну­тьич. Мне очень мило, что Мит­ро­фа­нуш­ка впе­ред ша­гать не любит. С его умом, да за­ле­теть да­ле­ко, да и боже из­ба­ви!

Цы­фир­кин. За­да­ча. Из­во­лил ты, на при­клад, итти по до­ро­ге со мною. Ну, хоть возь­мем с собою Си­до­ры­ча. Нашли мы трое...

Мит­ро­фан (пишет). Трое.

Цы­фир­кин. На до­ро­ге, на при­клад же, три­ста руб­лей.

Мит­ро­фан (пишет). Три­ста.

Цы­фир­кин. Дошло дело до де­ле­жа. Смек­ни-ка, по чему на брата?

Мит­ро­фан (вы­чис­ляя, шеп­чет). Еди­нож­ды три  — три. Еди­нож­ды нуль  — нуль. Еди­нож­ды нуль  — нуль.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что, что, до де­ле­жа?

Мит­ро­фан. Вишь, три­ста руб­лей, что нашли, троим раз­де­лить.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Врет он, друг мой сер­деч­ный. Нашед день­ги, ни с кем не де­лись. Все себе возь­ми, Мит­ро­фа­нуш­ка. Не учись этой ду­рац­кой науке.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

**********************

Фа­му­сов

...Уче­нье  — вот чума, уче­ность  — вот при­чи­на,

Что нынче пуще, чем когда,

Безум­ных раз­ве­лось людей, и дел, и мне­ний.

Xле­сто­ва

И впрямь с ума сой­дешь от этих, от одних

От пан­си­о­нов, школ, ли­це­ев, как бишь их,

Да от лан­кар­точ­ных¹ вза­им­ных обу­че­ний.

Кня­ги­ня

Нет, в Пе­тер­бур­ге ин­сти­тут

Пе-да-го-ги­че­ский, так, ка­жет­ся, зовут:

Там упраж­ня­ют­ся в рас­ко­лах и в без­ве­рьи

Про­фес­со­ры!!  — у них учил­ся наш родня,

И вышел! хоть сей­час в ап­те­ку, в под­ма­сте­рьи.

От жен­щин бе­га­ет, и даже от меня!

Чинов не хочет знать! Он химик, он бо­та­ник,

Князь Федор, мой пле­мян­ник.

Ска­ло­зуб

Я вас об­ра­дую: все­об­щая молва,

Что есть про­ект на­счет ли­це­ев, школ, гим­на­зий;

Там будут лишь учить по-на­ше­му: раз, два;

А книги со­хра­нят так: для боль­ших ока­зий.

Фа­му­сов

Сер­гей Сер­ге­ич, нет! Уж коли зло пре­сечь:

За­брать все книги бы да сжечь.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

__________

¹Лан­кар­точ­ный  — искаж. «лан­ка­стер­ский» по фа­ми­лии ан­глий­ско­го пе­да­го­га Лан­ка­сте­ра, ав­то­ра си­сте­мы вза­им­но­го обу­че­ния, по ко­то­рой успе­ва­ю­щие уче­ни­ки вы­сту­па­ли по­мощ­ни­ка­ми учи­те­ля. Про­па­ган­ди­ста­ми этой си­сте­мы были мно­гие де­каб­ри­сты.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

********************

Я пишу к тебе в пол­ной уве­рен­но­сти, что мы ни­ко­гда более не уви­дим­ся. Не­сколь­ко лет тому назад, рас­ста­ва­ясь с тобою, я ду­ма­ла то же самое; но небу было угод­но ис­пы­тать меня вто­рич­но; я не вы­нес­ла этого ис­пы­та­ния, мое сла­бое серд­це по­ко­ри­лось снова зна­ко­мо­му го­ло­су... ты не бу­дешь пре­зи­рать меня за это, не прав­да ли? Это пись­мо будет вме­сте про­ща­ньем и ис­по­ве­дью: я обя­за­на ска­зать тебе все, что на­ко­пи­лось на моем серд­це с тех пор, как оно тебя любит. Я не стану об­ви­нять тебя  — ты по­сту­пил со мною, как по­сту­пил бы вся­кий дру­гой муж­чи­на: ты любил меня как соб­ствен­ность, как ис­точ­ник ра­до­стей, тре­вог и пе­ча­лей, сме­няв­ших­ся вза­им­но, без ко­то­рых жизнь скуч­на и од­но­об­раз­на. Я это по­ня­ла сна­ча­ла... Но ты был не­счаст­лив, и я по­жерт­во­ва­ла собою, на­де­ясь, что когда-ни­будь ты оце­нишь мою жерт­ву, что когда-ни­будь ты пой­мешь мою глу­бо­кую неж­ность, не за­ви­ся­щую ни от каких усло­вий. Про­шло с тех пор много вре­ме­ни: я про­ник­ла во все тайны души твоей... и убе­ди­лась, что то была на­деж­да на­прас­ная. Горь­ко мне было! Но моя лю­бовь сро­слась с душой моей: она по­тем­не­ла, но не угас­ла.

Мы рас­ста­ем­ся на­ве­ки, од­на­ко ты мо­жешь быть уве­рен, что я ни­ко­гда не буду лю­бить дру­го­го: моя душа ис­то­щи­ла на тебя все свои со­кро­ви­ща, свои слезы и на­деж­ды. Лю­бив­шая раз тебя не может смот­реть без не­ко­то­ро­го пре­зре­ния на про­чих муж­чин, не по­то­му, чтоб ты был лучше их, о нет! но в твоей при­ро­де есть что-то осо­бен­ное, тебе од­но­му свой­ствен­ное, что-то гор­дое и та­ин­ствен­ное; в твоем го­ло­се, что бы ты ни го­во­рил, есть власть не­по­бе­ди­мая; никто не умеет так по­сто­ян­но хо­теть быть лю­би­мым; ни в ком зло не бы­ва­ет так при­вле­ка­тель­но; ничей взор не обе­ща­ет столь­ко бла­жен­ства; никто не умеет лучше поль­зо­вать­ся сво­и­ми пре­иму­ще­ства­ми и никто не может быть так ис­тин­но не­счаст­лив, как ты, по­то­му что никто столь­ко не ста­ра­ет­ся уве­рить себя в про­тив­ном.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Я часто себя спра­ши­ваю, зачем я так упор­но до­би­ва­юсь любви мо­ло­день­кой де­воч­ки, ко­то­рую обо­льстить я не хочу и на ко­то­рой ни­ко­гда не же­нюсь? К чему это жен­ское ко­кет­ство? Вера меня любит боль­ше, чем княж­на Мери будет лю­бить когда-ни­будь; если б она мне ка­за­лась не­по­бе­ди­мой кра­са­ви­цей, то, может быть, я бы за­влек­ся труд­но­стью пред­при­я­тия...

Но ни­чуть не бы­ва­ло! Сле­до­ва­тель­но, это не та бес­по­кой­ная по­треб­ность любви, ко­то­рая нас мучит в пер­вые годы мо­ло­до­сти, бро­са­ет нас от одной жен­щи­ны к дру­гой, пока мы най­дем такую, ко­то­рая нас тер­петь не может: тут на­чи­на­ет­ся наше по­сто­ян­ство  — ис­тин­ная бес­ко­неч­ная страсть, ко­то­рую ма­те­ма­ти­че­ски можно вы­ра­зить ли­ни­ей, па­да­ю­щей из точки в про­стран­ство; сек­рет этой бес­ко­неч­но­сти  — толь­ко в не-воз­мож­но­сти до­стиг­нуть цели, то есть конца.

Из чего же я хло­по­чу? Из за­ви­сти к Груш­ниц­ко­му? Бед­няж­ка! он вовсе ее не за­слу­жи­ва­ет. Или это след­ствие того сквер­но­го, но не­по­бе­ди­мо­го чув­ства, ко­то­рое за­став­ля­ет нас уни­что­жать слад­кие за­блуж­де­ния ближ­не­го, чтоб иметь мел­кое удо­воль­ствие ска­зать ему, когда он в от­ча­я­нии будет спра­ши­вать, чему он дол­жен ве­рить: «Мой друг, со мною было то же самое, и ты ви­дишь, од­на­ко, я обе­даю, ужи­наю и сплю пре­спо­кой­но и, на­де­юсь, сумею уме­реть без крика и слез!»

А ведь есть не­объ­ят­ное на­сла­жде­ние в об­ла­да­нии мо­ло­дой, едва рас­пу­стив­шей­ся души! Она как цве­ток, ко­то­ро­го луч­ший аро­мат ис­па­ря­ет­ся нав­стре­чу пер­во­му лучу солн­ца; его надо со­рвать в эту ми­ну­ту и, по­ды­шав им до­сы­та, бро­сить на до­ро­ге: авось кто-ни­будь под­ни­мет! Я чув­ствую в себе эту не­на­сыт­ную жад­ность, по­гло­ща­ю­щую все, что встре­ча­ет­ся на пути; я смот­рю на стра­да­ния и ра­до­сти дру­гих толь­ко в от­но­ше­нии к себе, как на пищу, под­дер­жи­ва­ю­щую мои ду­шев­ные силы. Сам я боль­ше не спо­со­бен безум­ство­вать под вли­я­ни­ем стра­сти; че­сто­лю­бие у меня по­дав­ле­но об­сто­я­тель­ства­ми, но оно про­яви­лось в дру­гом виде, ибо че­сто­лю­бие есть не что иное, как жажда вла­сти, а пер­вое мое удо­воль­ствие  — под­чи­нять моей воле все, что меня окру­жа­ет; воз­буж­дать к себе чув­ство любви, пре­дан­но­сти и стра­ха  — не есть ли пер­вый при­знак и ве­ли­чай­шее тор­же­ство вла­сти? Быть для кого-ни­будь при­чи­ною стра­да­ний и ра­до­стей, не имея на то ни­ка­ко­го по­ло­жи­тель­но­го права,  — не самая ли это слад­кая пища нашей гор­до­сти? А что такое сча­стие? На­сы­щен­ная гор­дость. Если б я по­чи­тал себя лучше, мо­гу­ще­ствен­нее всех на свете, я был бы счаст­лив; если б все меня лю­би­ли, я в себе нашел бы бес­ко­неч­ные ис­точ­ни­ки любви. Зло по­рож­да­ет зло; пер­вое стра­да­ние дает по­ня­тие о удо­воль­ствии му­чить дру­го­го; идея зла не может войти в го­ло­ву че­ло­ве­ка без того, чтоб он не за­хо­тел при­ло­жить ее к дей­стви­тель­но­сти: идеи  — со­зда­ния ор­га­ни­че­ские, ска­зал кто-то: их рож­де­ние дает уже им форму, и эта форма есть дей­ствие; тот, в чьей го­ло­ве ро­ди­лось боль­ше идей, тот боль­ше дру­гих дей­ству­ет; от этого гений, при­ко­ван­ный к чи­нов­ни­че­ско­му столу, дол­жен уме­реть или сойти с ума, точно так же, как че­ло­век с мо­гу­чим те­ло­сло­же­ни­ем, при си­дя­чей жизни и скром­ном по­ве­де­нии, уми­ра­ет от апо­плек­си­че­ско­го удара.

Стра­сти не что иное, как идеи при пер­вом своем раз­ви­тии: они при­над­леж­ность юно­сти серд­ца, и глу­пец тот, кто ду­ма­ет целую жизнь ими вол­но­вать­ся: мно­гие спо­кой­ные реки на­чи­на­ют­ся шум­ны­ми во­до­па­да­ми, а ни одна не ска­чет и не пе­нит­ся до са­мо­го моря.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

********************

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

От­ве­ча­ет Сте­пан Па­ра­мо­но­вич: «А зовут меня Сте­па­ном Ка­лаш­ни­ко­вым, А ро­дил­ся я от чест­но­го отца,. И жил я по за­ко­ну гос­под­не­му: Не по­зо­рил я чужой жены, Не раз­бой­ни­чал ночью тем­ною, Не та­ил­ся от свету не­бес­но­го... И про­мол­вил ты прав­ду ис­тин­ную: По одном из нас будут па­ни­хи­ду петь, И не позже как зав­тра в час по­лу­ден­ный; И один из нас будет хва­стать­ся, С уда­лы­ми дру­зья­ми пи­ру­ю­чи... Не шутку шу­тить, не людей сме­шить К тебе вышел я, ба­сур­ман­ский сын,  — Вышел я на страш­ный бой, на по­след­ний бой!»

И услы­шав то, Ки­ри­бе­е­вич По­блед­нел в лице, как осен­ний снег; Бойки очи его за­ту­ма­ни­лись, Между силь­ных плеч про­бе­жал мороз, На рас­кры­тых устах слово за­мер­ло...

Вот молча оба рас­хо­дят­ся,  — Бо­га­тыр­ский бой на­чи­на­ет­ся.Раз­мах­нул­ся тогда Ки­ри­бе­е­вич И уда­рил в пер­вой купца Ка­лаш­ни­ко­ва, И уда­рил его по­се­редь груди  — За­тре­ща­ла грудь мо­ло­дец­кая, По­шат­нул­ся Сте­пан Па­ра­мо­но­вич; На груди его ши­ро­кой висел мед­ный крест Со свя­ты­ми мо­ща­ми из Киева,  — И по­гнул­ся крест и вда­вил­ся в грудь; Как роса из-под него кровь за­ка­па­ла; И по­ду­мал Сте­пан Па­ра­мо­но­вич: «Чему быть суж­де­но, то и сбу­дет­ся; По­стою за прав­ду до по­след­не­ва!» Из­лов­чил­ся он, из­го­то­вил­ся, Со­брал­ся со всею силою И уда­рил сво­е­го не­на­вист­ни­ка Прямо в левый висок со всего плеча.

И оприч­ник мо­ло­дой за­сто­нал слег­ка, За­ка­чал­ся, упал за­мерт­во; По­ва­лил­ся он на хо­лод­ный снег, На хо­лод­ный снег, будто со­сен­ка, Будто со­сен­ка во сыром бору Под смо­ли­стый под ко­рень под­руб­лен­ная, И, уви­дев то, царь Иван Ва­си­лье­вич Про­гне­вал­ся гне­вом, топ­нул о землю И на­хму­рил брови чер­ные; По­ве­лел он схва­тить уда­ло­ва купца И при­весть его пред лицо свое.

М. Ю. Лер­мон­тов «Песня про купца Ка­лаш­ни­ко­ва»

********************

Воз­вра­тясь к ко­мен­дан­ту, я, по обык­но­ве­нию сво­е­му, под­сел к Марье Ива­нов­не. Ивана Куз­ми­ча не было дома; Ва­си­ли­са Его­ров­на за­ня­та была хо­зяй­ством. Мы раз­го­ва­ри­ва­ли впол­го­ло­са. Марья Ива­нов­на с неж­но­стию вы­го­ва­ри­ва­ла мне за бес­по­кой­ство, при­чи­нен­ное всем моею ссо­рою с Шваб­ри­ным. «Я так и об­мер­ла,  — ска­за­ла она,  — когда ска­за­ли нам, что вы на­ме­ре­ны бить­ся на шпа­гах. Как муж­чи­ны стран­ны! За одно слово, о ко­то­ром через не­де­лю верно б они по­за­бы­ли, они го­то­вы ре­зать­ся и жерт­во­вать не толь­ко жиз­нию, но и со­ве­стию и бла­го­по­лу­чи­ем тех, ко­то­рые... Но я уве­ре­на, что не вы за­чин­щик ссоры. Верно, ви­но­ват Алек­сей Ива­ныч».

— А по­че­му же вы так ду­ма­е­те, Марья Ива­нов­на?

<...>

— По­то­му что он за меня сва­тал­ся.

— Сва­тал­ся! Он за вас сва­тал­ся? Когда же?

— В про­шлом году. Ме­ся­ца два до ва­ше­го при­ез­да.

— И вы не пошли?

— Как из­во­ли­те ви­деть. Алек­сей Ива­ныч, ко­неч­но, че­ло­век умный, и хо­ро­шей фа­ми­лии, и имеет со­сто­я­ние; но как по­ду­маю, что на­доб­но будет под вен­цом при всех с ним по­це­ло­вать­ся... Ни за что! ни за какие бла­го­по­лу­чия!

Слова Марьи Ива­нов­ны от­кры­ли мне глаза и объ­яс­ни­ли мне мно­гое. Я понял упор­ное зло­ре­чие, ко­то­рым Шваб­рин ее пре­сле­до­вал. Ве­ро­ят­но, за­ме­чал он нашу вза­им­ную склон­ность и ста­рал­ся от­влечь нас друг от друга. Слова, по­дав­шие повод к нашей ссоре, по­ка­за­лись мне еще более гнус­ны­ми, когда, вме­сто гру­бой и не­при­стой­ной на­смеш­ки, уви­дел я в них об­ду­ман­ную кле­ве­ту. Же­ла­ние на­ка­зать дерз­ко­го зло­языч­ни­ка сде­ла­лось во мне еще силь­нее, и я с не­тер­пе­ни­ем стал ожи­дать удоб­но­го слу­чая.

Я до­жи­дал­ся не­дол­го. На дру­гой день, когда сидел я за эле­ги­ей и грыз перо в ожи­да­нии рифмы, Шваб­рин по­сту­чал­ся под моим окош­ком. Я оста­вил перо, взял шпагу и к нему вышел. «Зачем от­кла­ды­вать?  — ска­зал мне Шваб­рин,  — за нами не смот­рят. Сой­дем к реке. Там никто нам не по­ме­ша­ет». Мы от­пра­ви­лись молча. Опу­стясь по кру­той тро­пин­ке, мы оста­но­ви­лись у самой реки и об­на­жи­ли шпаги. Шваб­рин был ис­кус­нее меня, но я силь­нее и сме­лее, и monsieur Бопре, быв­ший не­ко­гда сол­да­том, дал мне не­сколь­ко уро­ков в фех­то­ва­нии, ко­то­ры­ми я и вос­поль­зо­вал­ся. Шваб­рин не ожи­дал найти во мне столь опас­но­го про­тив­ни­ка. Долго мы не могли сде­лать друг другу ни­ка­ко­го вреда; на­ко­нец, при­ме­тя, что Шваб­рин осла­бе­ва­ет, я стал с жи­во­стию на него на­сту­пать и за­гнал его почти в самую реку. Вдруг услы­шал я свое имя, гром­ко про­из­не­сен­ное. Я огля­нул­ся и уви­дел Са­ве­льи­ча, сбе­га­ю­ще­го ко мне по на­гор­ной тро­пин­ке... В это самое время меня силь­но коль­ну­ло в грудь по­ни­же пра­во­го плеча; я упал и ли­шил­ся чувств.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

__________

¹Анчар  — древо яда. (При­меч. А. С. Пуш­ки­на.)

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

*****************************

— ...А кто эта Маша, перед ко­то­рой изъ­яс­ня­ешь­ся в неж­ной стра­сти и в лю­бов­ной на­па­сти? Уж не Марья ль Ива­нов­на?

— Не твое дело,  — от­ве­чал я на­хму­рясь,  — кто бы ни была эта Маша. Не тре­бую ни тво­е­го мне­ния, ни твоих до­га­док.

— Ого! Са­мо­лю­би­вый сти­хо­тво­рец и скром­ный лю­бов­ник!  — про­дол­жал Шваб­рин, час от часу более раз­дра­жая меня,  — но по­слу­шай дру­же­ско­го со­ве­та: коли ты хо­чешь успеть, то со­ве­тую дей­ство­вать не пе­сен­ка­ми.

— Что это, су­дарь, зна­чит? Из­воль объ­яс­нить­ся,

— С охо­тою. Это зна­чит, что ежели хо­чешь, чтоб Маша Ми­ро­но­ва хо­ди­ла к тебе в су­мер­ки, то вме­сто неж­ных стиш­ков по­да­ри ей пару серег. Кровь моя за­ки­пе­ла.

— А по­че­му ты об ней та­ко­го мне­ния?  — спро­сил я, с тру­дом удер­жи­вая свое не­го­до­ва­ние.

— А по­то­му,  — от­ве­чал он с ад­ской усмеш­кою,  — что знаю по опыту ее нрав и обы­чай.

— Ты лжешь, мер­за­вец!  — вскри­чал я в бе­шен­стве,  — ты лжешь самым бес­стыд­ным об­ра­зом.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Эраст хотел про­стить­ся и с Ли­зи­ною ма­те­рью, ко­то­рая не могла от слез удер­жать­ся, слыша, что лас­ко­вый, при­го­жий барин ее дол­жен ехать на войну. Он при­ну­дил ее взять у него не­сколь­ко денег, ска­зав: «Я не хочу, чтобы Лиза в мое от­сут­ствие про­да­ва­ла ра­бо­ту свою, ко­то­рая, по уго­во­ру, при­над­ле­жит мне». Ста­руш­ка осы­па­ла его бла­го­сло­ве­ни­я­ми. «Дай Гос­по­ди,  — го­во­ри­ла она,  — чтобы ты к нам бла­го­по­луч­но воз­вра­тил­ся и чтобы я тебя еще раз уви­де­ла в здеш­ней жизни! Авось-либо моя Лиза к тому вре­ме­ни най­дет себе же­ни­ха по мыс­лям. Как бы я бла­го­да­ри­ла Бога, если б ты при­е­хал к нашей сва­дьбе! Когда же у Лизы будут дети, знай, барин, что ты дол­жен кре­стить их! Ах! Мне бы очень хо­те­лось до­жить до этого!» Лиза сто­я­ла подле ма­те­ри и не смела взгля­нуть на нее. Чи­та­тель легко может во­об­ра­зить себе, что она чув­ство­ва­ла в сию ми­ну­ту.

Но что же чув­ство­ва­ла она тогда, когда Эраст, обняв ее в по­след­ний раз, в по­след­ний раз при­жав к сво­е­му серд­цу, ска­зал: «Про­сти, Лиза!..» Какая тро­га­тель­ная кар­ти­на! Утрен­няя заря, как алое море, раз­ли­ва­лась по во­сточ­но­му небу. Эраст стоял под вет­вя­ми вы­со­ко­го дуба, держа в объ­я­ти­ях свою бед­ную, том­ную, го­рест­ную по­дру­гу, ко­то­рая, про­ща­ясь с ним, про­ща­лась с душою своею. Вся на­ту­ра пре­бы­ва­ла в мол­ча­нии.

Лиза ры­да­ла  — Эраст пла­кал  — оста­вил ее  — она упала  — стала на ко­ле­ни, под­ня­ла руки к небу и смот­ре­ла на Эра­с­та, ко­то­рый уда­лял­ся  — далее  — далее  — и, на­ко­нец, скрыл­ся  — вос­си­я­ло солн­це, и Лиза, остав­лен­ная, бед­ная, ли­ши­лась чувств и па­мя­ти.

Н. М. Ка­рам­зин «Бед­ная Лиза»

*************************

А тут вот она, война. На вто­рой день по­вест­ка из во­ен­ко­ма­та, а на тре­тий  — по­жа­луй­те в эше­лон. Про­во­жа­ли меня все чет­ве­ро моих: Ирина, Ана­то­лий и до­че­ри  — На­стень­ка и Олюш­ка. Все ре­бя­та дер­жа­лись мо­лод­цом. Ну, у до­че­рей  — не без того, по­свер­ки­ва­ли сле­зин­ки. Ана­то­лий толь­ко пле­ча­ми пе­ре­дер­ги­вал, как от хо­ло­да, ему к тому вре­ме­ни уже сем­на­дца­тый год шел, Ирина моя... Такой я ее за все сем­на­дцать лет нашей сов­мест­ной жизни ни разу не видал. Ночью у меня на плече и на груди ру­ба­ха от ее слез не про­сы­ха­ла, и утром такая же ис­то­рия... При­шли на вок­зал, а я на нее от жа­ло­сти гля­деть не могу: губы от слез рас­пух­ли, во­ло­сы из-под плат­ка вы­би­лись, и глаза мут­ные, не­смыс­лен­ные, как у тро­ну­то­го умом че­ло­ве­ка. Ко­ман­ди­ры объ­яв­ля­ют по­сад­ку, а она упала мне на грудь, руки на моей шее сце­пи­ла и вся дро­жит, будто под­руб­лен­ное де­ре­во... И де­тиш­ки ее уго­ва­ри­ва­ют, и я,  — ни­че­го не по­мо­га­ет!

Дру­гие жен­щи­ны с му­жья­ми, с сы­но­вья­ми раз­го­ва­ри­ва­ют, а моя при­жа­лась ко мне, как лист к ветке, и толь­ко вся дро­жит, а слова вы­мол­вить не может. Я и го­во­рю ей: «Возь­ми же себя в руки, милая моя Ирин­ка! Скажи мне хоть слово на про­ща­нье». Она и го­во­рит, и за каж­дым сло­вом всхли­пы­ва­ет: «Род­нень­кий мой... Ан­дрю­ша... не уви­дим­ся мы с тобой... боль­ше... на этом... свете...»

Тут у са­мо­го от жа­ло­сти к ней серд­це на части раз­ры­ва­ет­ся, а тут она с та­ки­ми сло­ва­ми. Долж­на бы по­ни­мать, что мне тоже не­лег­ко с ними рас­ста­вать­ся, не к теще на блины со­брал­ся. Зло меня тут взяло! Силой я раз­нял ее руки и ле­гонь­ко толк­нул в плечи. Толк­нул вроде ле­гонь­ко, а сила-то у меня была ду­ра­чья; она по­пя­ти­лась, шага три ступ­ну­ла назад и опять ко мне идет мел­ки­ми шаж­ка­ми, руки про­тя­ги­ва­ет, а я кричу ей: «Да разве же так про­ща­ют­ся? Что ты меня рань­ше вре­ме­ни за­жи­во хо­ро­нишь?!» Ну, опять обнял ее, вижу, что она не в себе...

М. А. Шо­ло­хов «Судь­ба че­ло­ве­ка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

***********************

Мавра ушла, а Плюш­кин, севши в крес­ла и взяв­ши в руку перо, долго еще во­ро­чал на все сто­ро­ны чет­верт­ку, при­ду­мы­вая: нель­зя ли от­де­лить от нее еще ось­муш­ку, но на­ко­нец убе­дил­ся, что никак нель­зя; всу­нул перо в чер­ниль­ни­цу с какою-то за­плес­нев­шею жид­ко­стью и мно­же­ством мух на дне и стал пи­сать, вы­став­ляя буквы, по­хо­жие на му­зы­каль­ные ноты, при­дер­жи­вая по­ми­нут­но прыть руки, ко­то­рая рас­ска-ки­ва­лась по всей бу­ма­ге, лепя скупо стро­ка на стро­ку и не без со­жа­ле­ния по­ду­мы­вая о том, что все еще оста­нет­ся много чи­сто­го про­бе­ла.

И до такой ни­чтож­но­сти, ме­лоч­но­сти, га­до­сти мог сни­зой­ти че­ло­век! мог так из­ме­нить­ся! И по­хо­же это на прав­ду? Все по­хо­же на прав­ду, все может стать­ся с че­ло­ве­ком. Ны­неш­ний же пла­мен­ный юноша от­ско­чил бы с ужа­сом, если бы по­ка­за­ли ему его же порт­рет в ста­ро­сти. За­би­рай­те же с собою в путь, вы­хо­дя из мяг­ких юно­ше­ских лет в су­ро­вое оже­сто­ча­ю­щее му­же­ство, за­би­рай­те с собою все че­ло­ве­че­ские дви­же­ния, не остав­ляй­те их на до­ро­ге, не поды­ме­те потом! Гроз­на, страш­на гря­ду­щая впе­ре­ди ста­рость, и ни­че­го не от­да­ет назад и об­рат­но! Мо­ги­ла ми­ло­серд­нее ее, на мо­ги­ле на­пи­шет­ся: «Здесь по­гре­бен чело-век!»  — но ни­че­го не про­чи­та­ешь в хлад­ных, бес­чув­ствен­ных чер­тах бес­че­ло­веч­ной ста­ро­сти.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

М. Ю. Лер­мон­тов «Песня про царя Ивана Ва­си­лье­ви­ча, мо­ло­до­го оприч­ни­ка и уда­ло­го купца Ка­лаш­ни­ко­ва»

**************************

На дру­гой день в на­зна­чен­ное время я стоял уже за скир­да­ми, ожи­дая моего про­тив­ни­ка. Вско­ре и он явил­ся. «Нас могут за­стать»  — ска­зал он мне; — «на­доб­но по­спе­шить». Мы сняли мун­ди­ры, оста­лись в одних кам­зо­лах и об­на­жи­ли шпаги. В эту ми­ну­ту из-за скир­да вдруг по­явил­ся Иван Иг­на­тьич и че­ло­век пять ин­ва­ли­дов. Он по­тре­бо­вал нас к ко­мен­дан­ту. Мы по­ви­но­ва­лись с до­са­дою; сол­да­ты нас окру­жи­ли, и мы от­пра­ви­лись в кре­пость вслед за Ива­ном Иг­на­тьи­чем, ко­то­рый вел нас в тор­же­стве, шагая с уди­ви­тель­ной важ­но­стию.

Мы вошли в ко­мен­дант­ской дом. Иван Иг­на­тьич от­во­рил двери, про­воз­гла­сив тор­же­ствен­но «при­вел!» Нас встре­ти­ла Ва­си­ли­са Его­ров­на. «Ах, мои ба­тюш­ки! На что это по­хо­же? как? что? в нашей кре­по­сти за­во­дить смер­то­убий­ство! Иван Куз­мич, сей­час их под арест! Петр Ан­дре­ич! Алек­сей Ива­ныч! по­да­вай­те сюда ваши шпаги, по­да­вай­те, по­да­вай­те. Па­лаш­ка, от­не­си эти шпаги в чулан. Петр Ан­дре­ич! Этого я от тебя не ожи­да­ла. Как тебе не со­вест­но? Добро Алек­сей Ива­ныч: он за ду­ше­губ­ство и из гвар­дии вы­пи­сан, он и в гос­по­да бога не ве­ру­ет; а ты-то что? туда же ле­зешь?»

Иван Куз­мич впол­не со­гла­шал­ся с своею су­пру­гою и при­го­ва­ри­вал: «А слышь ты, Ва­си­ли­са Его­ров­на прав­ду го­во­рит. По­един­ки фор­маль­но за­пре­ще­ны в во­ин­ском ар­ти­ку­ле». Между тем Па­лаш­ка взяла у нас наши шпаги и от­нес­ла в чулан...

Воз­вра­тясь к ко­мен­дан­ту, я по обык­но­ве­нию сво­е­му под­сел к Марье Ива­нов­не. Ивана Куз­ми­ча не было дома; Ва­си­ли­са Его­ров­на за­ня­та была хо­зяй­ством. Мы раз­го­ва­ри­ва­ли впол­го­ло­са. Марья Ива­нов­на с неж­но­стию вы­го­ва­ри­ва­ла мне за бес­по­кой­ство, при­чи­нен­ное всем моею ссо­рою с Шваб­ри­ным.

«Я так и об­мер­ла»  — ска­за­ла она,  — «когда ска­за­ли нам, что вы на­ме­ре­ны бить­ся на шпа­гах. Как муж­чи­ны стран­ны! За одно слово, о ко­то­ром через не­де­лю верно б они по­за­бы­ли, они го­то­вы ре­зать­ся и жерт­во­вать не толь­ко жиз­нию, но и со­ве­стию и бла­го­по­лу­чи­ем тех, ко­то­рые... Но я уве­ре­на, что не вы за­чин­щик ссоры. Верно ви­но­ват Алек­сей Ива­ныч».

— А по­че­му же вы так ду­ма­е­те, Марья Ива­нов­на?

«Да так... он такой на­смеш­ник! Я не люблю Алек­сея Ива­ны­ча. Он очень мне про­ти­вен; а стран­но: ни за что б я не хо­те­ла, чтоб и я ему так же не нра­ви­лась. Это меня бес­по­ко­и­ло бы страх».

— А как вы ду­ма­е­те, Марья Ива­нов­на? Нра­ви­тесь ли вы ему или нет?

Марья Ива­нов­на за­ик­ну­лась и по­крас­не­ла. «Мне ка­жет­ся»  — ска­за­ла она,  — «я думаю, что нрав­люсь».

— По­че­му же вам так ка­жет­ся? «По­то­му что он за меня сва­тал­ся».

— Сва­тал­ся! Он за вас сва­тал­ся? Когда же? «В про­шлом году. Ме­ся­ца два до ва­ше­го при­ез­да».

— И вы не пошли? «Как из­во­ли­те ви­деть. Алек­сей Ива­ныч ко­неч­но че­ло­век умный, и хо­ро­шей фа­ми­лии, и имеет со­сто­я­ние; но как по­ду­маю, что на­доб­но будет под вен­цом при всех с ним по­ца­ло­вать­ся... Ни за что! ни за какие бла­го­по­лу­чия!»

Слова Марьи Ива­нов­ны от­кры­ли мне глаза и объ­яс­ни­ли мне мно­гое. Я понял упор­ное зло­ре­чие, ко­то­рым Шваб­рин ее пре­сле­до­вал. Ве­ро­ят­но, за­ме­чал он нашу вза­им­ную склон­ность и ста­рал­ся от­влечь нас друг от друга. Слова, по­дав­шие повод к нашей ссоре, по­ка­за­лись мне еще более гнус­ны­ми, когда, вме­сто гру­бой и не­при­стой­ной пасмеш­ки, уви­дел я в них об­ду­ман­ную кле­ве­ту. Же­ла­ние на­ка­зать дерз­ко­го зло­языч­ни­ка сде­ла­лось во мне еще силь­нее, и я с не­тер­пе­ни­ем стал ожи­дать удоб­но­го слу­чая.

Я до­жи­дал­ся не долго. На дру­гой день, когда сидел я за эле­ги­ей и грыз перо в ожи­да­нии рифмы, Шваб­рин по­сту­чал­ся под моим окош­ком. Я оста­вил перо, взял шпагу и к нему вышел. «Зачем от­кла­ды­вать?»  — ска­зал мне Шваб­рин:  — «за нами не смот­рят. Сой­дем к реке. Там никто нам не по­ме­ша­ет». Мы от­пра­ви­лись, молча. Спу­стясь по кру­той тро­пин­ке, мы оста­но­ви­лись у самой реки и об­на­жи­ли шпаги. Шваб­рин был ис­кус­нее меня, но я силь­нее и сме­лее, и monsieur Бопре, быв­ший не­ко­гда сол­да­том, дал мне не­сколь­ко уро­ков в фех­то­ва­нии, ко­то­ры­ми я и вос­поль­зо­вал­ся. Шваб­рин не ожи­дал найти во мне столь опас­но­го про­тив­ни­ка.

Долго мы не могли сде­лать друг другу ни­ка­ко­го вреда; на­ко­нец, при­ме­тя, что Шваб­рин осла­бе­ва­ет, я стал с жи­во­стию на него на­сту­пать и за­гнал его почти в самую реку. Вдруг услы­шал я свое имя, гром­ко про­из­не­сен­ное. Я огля­нул­ся и уви­дел Са­ве­льи­ча, сбе­га­ю­ще­го ко мне по на­гор­ной тро­пин­ке. В это самое время меня силь­но коль­ну­ло в грудь по­ни­же пра­во­го плеча; я упал и ли­шил­ся чувств.

А. С. Пуш­ки­на «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Чи­чи­ков гля­дел очень вни­ма­тель­но на мо­ло­день­кую не­зна­ком­ку. Он пы­тал­ся не­сколь­ко раз с нею за­го­во­рить, но как-то не при­ш­лось так. А между тем дамы уеха­ли, хо­ро­шень­кая го­лов­ка с то­нень­ки­ми чер­та­ми лица и то­нень­ким ста­ном скры­лась, как что-то по­хо­жее на ви­де­нье, и опять оста­лась до­ро­га, брич­ка, трой­ка зна­ко­мых чи­та­те­лю ло­ша­дей, Се­ли­фан, Чи­чи­ков, гладь и пу­сто­та окрест­ных полей. Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черст­вых, ше­ро­хо­ва­то-бед­ных и не­опрят­но-плес­не­ю­щих низ­мен­ных рядов ее, или среди од­но­об­раз­но-хлад­ных и скуч­но-опрят­ных со­сло­вий выс­ших, везде хоть раз встре­тит­ся на пути че­ло­ве­ку яв­ле­нье, не по­хо­жее на все то, что слу­ча­лось ему ви­деть до­то­ле, ко­то­рое хоть раз про­бу­дит в нем чув­ство, не по­хо­жее на те, ко­то­рые суж­де­но ему чув­ство­вать всю жизнь. Везде, по­пе­рек каким бы ни было пе­ча­лям, из ко­то­рых пле­тет­ся жизнь наша, ве­се­ло про­мчит­ся бли­ста­ю­щая ра­дость, как ино­гда бле­стя­щий эки­паж с зо­ло­той упря­жью, кар­тин­ны­ми ко­ня­ми и свер­ка­ю­щим блес­ком сте­кол вдруг не­ожи­дан­но про­не­сет­ся мимо какой-ни­будь за­глох­нув­шей бед­ной де­ре­вуш­ки, не ви­дав­шей ни­че­го, кроме сель­ской те­ле­ги, и долго му­жи­ки стоят, зевая, с от­кры­ты­ми ртами, не на­де­вая шапок, хотя давно уже унес­ся и про­пал из виду див­ный эки­паж. Так и блон­дин­ка тоже вдруг со­вер­шен­но не­ожи­дан­ным об­ра­зом по­ка­за­лась в нашей по­ве­сти и так же скры­лась. По­па­дись на ту пору вме­сто Чи­чи­ко­ва какой-ни­будь два­дца­ти­лет­ний юноша, гусар ли он, сту­дент ли он или про­сто толь­ко что на­чав­ший жиз­нен­ное по­при­ще, и Боже! чего бы не просну­лось, не за­ше­ве­ли­лось, не за­го­во­ри­ло в нем! Долго бы стоял он бес­чув­ствен­но на одном месте, впе­рив­ши бес­смыс­лен­но очи в даль, по­за­быв и до­ро­гу, и все ожи­да­ю­щие впе­ре­ди вы­го­во­ры, и рас­пе­ка­нья за про­мед­ле­ние, по­за­быв и себя, и служ­бу, и мир, и все, что ни есть в мире.

Но герой наш уже был сред­них лет и осмот­ри­тель­но-охла­жден­но­го ха­рак­те­ра. Он тоже за­ду­мал­ся и думал, но по­ло­жи­тель­нее, не так без­от­чет­ны и даже от­ча­сти очень ос­но­ва­тель­ны были его мысли. «Слав­ная ба­беш­ка!»  — ска­зал он, от­крыв­ши та­ба­кер­ку и по­ню­хав­ши та­ба­ку. «Но ведь что, глав­ное, в ней хо­ро­шо? Хо­ро­шо то, что она сей­час толь­ко, как видно, вы­пу­ще­на из ка­ко­го-ни­будь пан­си­о­на или ин­сти­ту­та; что в ней, как го­во­рит­ся, нет еще ни­че­го ба­бье­го, то есть имен­но того, что у них есть са­мо­го не­при­ят­но­го. Она те­перь как дитя, все в ней про­сто: она ска­жет, что ей взду­ма­ет­ся, за­сме­ет­ся, где за­хо­чет за­сме­ять­ся. Из нее все можно сде­лать, она может быть чудо, а может выйти и дрянь, и вый­дет дрянь! Вот пусть-ка толь­ко за нее при­мут­ся те­перь ма­мень­ки и те­туш­ки. В один год так ее на­пол­нят вся­ким ба­бьем, что сам род­ной отец не узна­ет. От­ку­да возь­мет­ся и на­ду­тость, и чо­пор­ность; ста­нет во­ро­чать­ся по вы­твер­жен­ным на­став­ле­ни­ям, ста­нет ло­мать го­ло­ву и при­ду­мы­вать, с кем, и как, и сколь­ко нужно го­во­рить, как на кого смот­реть; вся­кую ми­ну­ту будет бо­ять­ся, чтобы не ска­зать боль­ше, чем нужно; за­пу­та­ет­ся на­ко­нец сама, и кон­чит­ся тем, что ста­нет на­ко­нец врать всю жизнь, и вый­дет про­сто черт знает что!» Здесь он не­сколь­ко вре­ме­ни по­мол­чал и потом при­ба­вил: «А лю­бо­пыт­но бы знать, чьих она? что, как ее отец? бо­га­тый ли по­ме­щик по­чтен­но­го нрава или про­сто бла­го­мыс­ля­щий че­ло­век с ка­пи­та­лом, при­об­ре­тен­ным на служ­бе? Ведь если, по­ло­жим, этой де­вуш­ке да при­дать ты­ся­чо­нок две­сти при­да­но­го, из нее бы мог выйти очень, очень ла­ко­мый ку­со­чек. Это бы могло со­ста­вить, так ска­зать, сча­стье по­ря­доч­но­го че­ло­ве­ка». Две­сти ты­ся­чо­нок так при­вле­ка­тель­но стали ри­со­вать­ся в го­ло­ве его, что он внут­рен­но начал до­са­до­вать на са­мо­го себя, зачем в про­дол­же­ние хло­пот­ни около эки­па­жей не раз­ве­дал от фо­рей­то­ра или ку­че­ра, кто такие были про­ез­жа­ю­щие. Скоро, од­на­ко ж, по­ка­зав­ша­я­ся де­рев­ня Со­ба­ке­ви­ча рас­се­я­ла его мысли и за­ста­ви­ла их об­ра­тить­ся к сво­е­му по­сто­ян­но­му пред­ме­ту.

Н.В. Го­голь «Мерт­вые души»

**************************

Ско­ти­нин. Что ж я не вижу моей не­ве­сты? Где она? Вве­че­ру быть уже сго­во­ру, так не пора ли ей ска­зать, что вы­да­ют ее замуж?

Г-жа Про­ста­ко­ва. Успе­ем, бра­тец. Если ей это ска­зать пре­жде вре­ме­ни, то она может еще по­ду­мать, что мы ей до­кла­ды­ва­ем­ся. Хотя по муже, од­на­ко, я ей свой­ствен­ни­ца; а я люблю, чтоб и чужие меня слу­ша­ли.

Про­ста­ков (Ско­ти­ни­ну). Прав­ду ска­зать, мы по­сту­пи­ли с Со­фьюш­кой, как с сущею си­рот­кой. После отца оста­лась она мла­ден­цем. Тому с пол­го­да, как ее ма­туш­ке, а моей сва­тьюш­ке, сде­лал­ся удар...

Г-жа Про­ста­ко­ва (по­ка­зы­ва­ет, будто кре­стит серд­це). С нами сила крест­ная.

Про­ста­ков. От ко­то­ро­го она и на тот свет пошла. Дя­дюш­ка ее, г-н Ста­ро­дум, по­ехал в Си­бирь; а как не­сколь­ко уже лет не было о нем ни слуху, ни вести, то мы и счи­та­ем его по­кой­ни­ком. Мы, видя, что она оста­лась одна, взяли ее в нашу де­ре­вень­ку и над­зи­ра­ем над ее име­ни­ем, как над своим.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что ты се­год­ня так ра­зо­врал­ся, мой ба­тюш­ка? Еще бра­тец может по­ду­мать, что мы для ин­те­ре­су ее к себе взяли.

Про­ста­ков. Ну как, ма­туш­ка, ему это по­ду­мать? Ведь Со­фьюш­ки­но не­дви­жи­мое име­ние нам к себе при­дви­нуть не можно.

Ско­ти­нин. А дви­жи­мое хотя и вы­дви­ну­то, я не че­ло­бит­чик. Хло­по­тать я не люблю, да и боюсь. Сколь­ко меня со­се­ди ни оби­жа­ли, сколь­ко убыт­ку ни де­ла­ли, я ни на кого не бил челом, а вся­кий убы­ток, чем за ним хо­дить, сдеру с своих же кре­стьян, так и концы в воду.

Про­ста­ков. То прав­да, бра­тец: весь око­ло­ток го­во­рит, что ты ма­стер­ски оброк со­би­ра­ешь.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Хоть бы ты нас по­учил, бра­тец ба­тюш­ка; а мы никак не умеем. С тех пор, как все, что у кре­стьян ни было, мы ото­бра­ли, ни­че­го уже со­драть не можем. Такая беда!

Ско­ти­нин. Из­воль, сест­ри­ца, поучу вас, поучу, лишь же­ни­те меня на Со­фьюш­ке.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Не­уже­ли тебе эта дев­чон­ка так по­нра­ви­лась?

Ско­ти­нин. Нет, мне нра­вит­ся не дев­чон­ка.

Про­ста­ков. Так по со­сед­ству ее де­ре­вень­ки?

Ско­ти­нин. И не де­ре­вень­ки, а то, что в де­ре­вень­ках-то ее во­дит­ся и до чего моя смерт­ная охота.

Г-жа Про­ста­ко­ва. До чего же, бра­тец?

Ско­ти­нин. Люблю сви­ней, сест­ри­ца, а у нас в око­лот­ке такие круп­ные сви­ньи, что нет из них ни одной, ко­то­рая, став на задни ноги, не была бы выше каж­до­го из нас целой го­ло­вою.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Анна Ан­дре­ев­на. ... Я думаю, вам после сто­ли­цы во­я­жи­ров­ка по­ка­за­лась очень не­при­ят­ною.

Хле­ста­ков. Чрез­вы­чай­но не­при­ят­на. При­вык­ши жить, comprenez vous, в свете и вдруг очу­тить­ся в до­ро­ге: гряз­ные трак­ти­ры, мрак не­ве­же­ства... Если б, при­зна­юсь, не такой слу­чай, ко­то­рый меня... (по­смат­ри­ва­ет па Анну Ан­дре­ев­ну и ри­су­ет­ся перед ней) так воз­на­гра­дил за все...

Анна Ан­дре­ев­на. В самом деле, как вам долж­но быть не­при­ят­но.

Хле­ста­ков. Впро­чем, су­да­ры­ня, в эту ми­ну­ту мне очень при­ят­но..

Анна Ан­дре­ев­на. Как можно-с, вы де­ла­е­те много чести. Я этого не за­слу­жи­ваю.

Хле­ста­ков. От­че­го же не за­слу­жи­ва­е­те? Вы, су­да­ры­ня, за­слу­жи­ва­е­те.

Анна Ан­дре­ев­на. Я живу в де­рев­не...

Хле­ста­ков. Да де­рев­ня, впро­чем, тоже имеет свои при­гор­ки, ру­чей­ки... Ну, ко­неч­но, кто же срав­нит с Пе­тер­бур­гом! Эх, Пе­тер­бург! что за жизнь, право! Вы, может быть, ду­ма­е­те, что я толь­ко пе­ре­пи­сы­ваю: нет, на­чаль­ник от­де­ле­ния со мной на дру­же­ской ноге. Этак уда­рит по плечу: «При­хо­ди, бра­тец, обе­дать!» Я толь­ко на две ми­ну­ты за­хо­жу в де­пар­та­мент, с тем толь­ко, чтобы ска­зать: «это вот так, это вот так!», а там уж чи­нов­ник для пись­ма, эта­кая крыса, пером толь­ко  — тр, тр... пошел пи­сать. Хо­те­ли было даже меня кол­леж­ским асес­со­ром сде­лать, да, думаю, зачем. И сто­рож летит еще на лест­ни­це за мною со щет­кою: «Поз­воль­те, Иван Алек­сан­дро­вич, я вам, го­во­рит, са­по­ги по­чи­щу». (Го­род­ни­че­му) Что вы, гос­по­да, сто­и­те? по­жа­луй­ста, са­ди­тесь!

Го­род­пи­чий. Чин такой, что еще можно по­сто­ять.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Мы по­сто­им.

Лука Лукич. Не из­воль­те бес­по­ко­ить­ся!

Хле­ста­ков. Без чинов, прошу са­дить­ся.

Я не люблю це­ре­мо­ний. На­про­тив, я даже ста­ра­юсь, ста­ра­юсь про­скольз­нуть не­за­мет­но. Но никак нель­зя скрыть­ся, никак нель­зя! Толь­ко выйду куда-ни­будь, уж и го­во­рят: «Вон, го­во­рят, Иван Алек­сан­дро­вич идет!» А один раз меня даже при­ня­ли за глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го. Сол­да­ты вы­ско­чи­ли из гаупт­вах­ты и сде­ла­ли ру­жьем. После уже офи­цер, ко­то­рый мне очень зна­ком, го­во­рит мне: «Ну, бра­тец, мы тебя со­вер­шен­но при­ня­ли за глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го».

Анна Ан­дре­ев­на. Ска­жи­те как!

Хле­ста­ков. С хо­ро­шень­ки­ми ак­три­са­ми зна­ком. Я ведь тоже раз­ные во­де­виль­чи­ки... Ли­те­ра­то­ров часто вижу. С Пуш­ки­ным на дру­же­ской ноге. Бы­ва­ло, часто го­во­рю ему: «Ну что, брат Пуш­кин?»  — «Да так, брат,  — от­ве­ча­ет, бы­ва­ло,  — так как-то все...» Боль­шой ори­ги­нал.

Анна Ан­дре­ев­на. Так вы и пи­ше­те? Как это долж­но быть при­ят­но со­чи­ни­те­лю! Вы, верно, и в жур­на­лы по­ме­ща­е­те?

Хле­ста­ков. Да, и в жур­на­лы по­ме­щаю. Моих, впро­чем, много есть со­чи­не­ний. «Же­нить­ба Фи­га­ро», «Ро­берт-Дья­вол», «Норма». Уж и на­зва­ний даже не помню. И все слу­ча­ем: я не хотел пи­сать, но те­ат­раль­ная ди­рек­ция го­во­рит: «По­жа­луй­ста, бра­тец, на­пи­ши что-ни­будь». Думаю себе: «По­жа­луй, из­воль, бра­тец!» И тут же в один вечер, ка­жет­ся, все на­пи­сал, всех изу­мил. У меня лег­кость не­обык­но­вен­ная в мыс­лях. Все это, что было под име­нем ба­ро­на Брам­бе­уса, «Фре­гат На­деж­ды» и «Мос­ков­ский те­ле­граф»... все это я на­пи­сал.

....................................................

Хле­ста­ков. Я, при­зна­юсь, ли­те­ра­ту­рой су­ще­ствую. У меня дом пер­вый в Пе­тер­бур­ге. Так уж и из­ве­стен: дом Ивана Алек­сан­дро­ви­ча. (Об­ра­ща­ясь ко всем) Сде­лай­те ми­лость, гос­по­да, если бу­де­те в Пе­тер­бур­ге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.

Анна Ан­дре­ев­на. Я думаю, с каким там вку­сом и ве­ли­ко­ле­пи­ем да­ют­ся балы!

Хле­ста­ков. Йро­сто не го­во­ри­те. На столе, на­при­мер, арбуз  — в семь­сот руб­лей арбуз. Суп в ка­стрюль­ке прямо на па­ро­хо­де при­е­хал из Па­ри­жа, от­кро­ют крыш­ку  — пар, ко­то­ро­му по­доб­но­го нель­зя отыс­кать в при­ро­де. Я вся­кий день на балах. Там у нас и вист свой со­ста­вил­ся: ми­нистр ино­стран­ных дел, фран­цуз­ский по­слан­ник, ан­глий­ский, не­мец­кий по­слан­ник и я. И уж так умо­ришь­ся, играя, что про­сто ни на что не по­хо­же. Как взбе­жишь по лест­ни­це к себе на чет­вер­тый этаж, ска­жешь толь­ко ку­хар­ке: «На, Мавруш­ка, ши­нель...» Что ж я вру  — я и по­за­был, что живу в бель­эта­же. У меня одна лест­ни­ца стоит... А лю­бо­пыт­но взгля­нуть ко мне в пе­ред­нюю, когда я еще не проснул­ся. Графы и кня­зья тол­кут­ся и жуж­жат там, как шмели, толь­ко и слыш­но: Иной раз и ми­нистр...

Мне даже на па­ке­тах пишут: «Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство». Один раз я даже управ­лял де­пар­та­мен­том. И стран­но: ди­рек­тор уехал  — куда уехал, не­из­вест­но. Ну, на­ту­раль­но, пошли толки: как, что, кому за­нять место? Мно­гие из ге­не­ра­лов на­хо­ди­лись охот­ни­ки и бра­лись, но по­дой­дут, бы­ва­ло,  — нет, муд­ре­но. Ка­жет­ся, и легко на вид, а рас­смот­ришь  — про­сто черт возь­ми, после, видят, не­че­го де­лать,  — ко мне. И в ту же ми­ну­ту по ули­цам ку­рье­ры, ку­рье­ры... мо­же­те пред­ста­вить себе, трид­цать пять тысяч одних ку­рье­ров! Ка­ко­во по­ло­же­ние?  — я спра­ши­ваю. «Иван Алек­сан­дро­вич, сту­пай­те де­пар­та­мен­том управ­лять!» Я, при­зна­юсь, не­мно­го сму­тил­ся, вышел в ха­ла­те, хотел от­ка­зать­ся, но думаю: дой­дет до го­су­да­ря; ну да и по­служ­ной спи­сок тоже... «Из­воль­те, гос­по­да, я при­ни­маю долж­ность, я при­ни­маю, го­во­рю, так и быть, го­во­рю, я при­ни­маю, толь­ко уж у меня: ни, ни, ни! Уж у меня ухо вост­ро! уж я...» И точно: бы­ва­ло, как про­хо­жу через де­пар­та­мент,  — про­сто зем­ле­тря­се­нье, все дро­жит и тря­сет­ся, как лист.

О! я шу­тить не люблю; я им всем задал остраст­ку. Меня сам го­су­дар­ствен­ный совет бо­ит­ся. Да что в самом деле? Я такой! я не по­смот­рю ни на кого... я го­во­рю всем: «Я сам себя знаю, сам.» Я везде, везде. Во дво­рец вся­кий день езжу. Меня зав­тра же про­из­ве­дут сей­час в фельд-марш...(По­скаль­зы­ва­ет­ся и чуть-чуть не шле­па­ет­ся на пол, но с по­чте­ньем под­дер­жи­ва­ет­ся чи­нов­ни­ка­ми)

Го­род­пи­чий (под­хо­дя и тря­сясь всем телом, си­лит­ся вы­го­во­рить). А ва-ва-ва... ва...

Хле­ста­ков (быст­рым от­ры­ви­стым го­ло­сом). Что такое?

Го­род­пи­чий. А ва-ва-ва... ва...

Хле­ста­ков (таким же го­ло­сом). Не раз­бе­ру ни­че­го, все вздор.

Го­род­пи­чий. Ва-ва-ва... ше­ство, пре­вос­хо­ди­тель­ство, не при­ка­же­те ли от­дох­нуть?., вот и ком­на­та, и все, что нужно.

Хле­ста­ков. Вздор  — от­дох­нуть. Из­воль­те, я готов от­дох­нуть. Зав­трак у вас, гос­по­да, хорош... я до­во­лен, я до­во­лен. (С де­кла­ма­ци­ей) Ла­бар­дан! ла­бар­дан! (Вхо­дит в бо­ко­вую ком­на­ту, за ним го­род­ни­чий)

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

**********************************

Мол­ча­лин

Не знаю.

А меня так раз­би­ра­ет дрожь,

И при одной я мысли трушу,

Что Павел Афа­на­сьич раз

Когда-ни­будь пой­ма­ет нас,

Раз­го­нит, про­кля­нет!..

Да что? от­крыть ли душу?

Я в Софье Пав­лов­не не вижу ни­че­го

За­вид­но­го. Дай Бог ей век про­жить бо­га­то,

Лю­би­ла Чац­ко­го когда-то,

Меня раз­лю­бит, как его.

Мой ан­гель­чик, желал бы впо­ло­ви­ну

К ней то же чув­ство­вать, что чув­ствую к тебе;

Да нет, как ни твер­жу себе,

Го­тов­люсь неж­ным быть, а сви­жусь  — и про­сты­ну.

София (в сто­ро­ну)

Какие ни­зо­сти!

Чац­кий (за ко­лон­ною)

Под­лец!

Лиза

И вам не со­вест­но?

Мол­ча­лин

Мне за­ве­щал отец:

Во-пер­вых, уго­ждать всем людям без изъ­я­тья  —

Хо­зя­и­ну, где до­ве­дет­ся жить,

На­чаль­ни­ку, с кем буду я слу­жить,

Слуге его, ко­то­рый чи­стит пла­тья,

Швей­ца­ру, двор­ни­ку, для из­бе­жа­нья зла,

Со­ба­ке двор­ни­ка, чтоб лас­ко­ва была.

Лиза

Ска­зать, су­дарь, у вас огром­ная опека!

Мол­ча­лин

И вот лю­бов­ни­ка я при­ни­маю вид

В угод­ность до­че­ри та­ко­го че­ло­ве­ка...

Лиза

Ко­то­рый кор­мит и поит,

А ино­гда и чином по­да­рит?

Пой­дем­те же, до­воль­но тол­ко­ва­ли.

Мол­ча­лин

Пой­дем лю­бовь де­лить пла­чев­ной нашей крали.

Дай об­ни­му тебя от серд­ца пол­но­ты.

(Лиза не да­ет­ся)

Зачем она не ты!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние.

Отец Ва­рень­ки был очень кра­си­вый, стат­ный, вы­со­кий и све­жий ста­рик. Лицо у него было очень ру­мя­ное, с бе­лы­ми под­ви­ты­ми усами, бе­лы­ми же, под­ве­ден­ны­ми к усам ба­кен­бар­да­ми и с за­че­сан­ны­ми впе­ред ви­соч­ка­ми, и та же лас­ко­вая, ра­дост­ная улыб­ка, как и у до­че­ри, была в его бле­стя­щих гла­зах и губах. Сло­жен он был пре­крас­но, с ши­ро­кой, не­бо­га­то укра­шен­ной ор­де­на­ми, вы­пя­чи­ва­ю­щей­ся по-во­ен­но­му гру­дью, с силь­ны­ми пле­ча­ми и длин­ны­ми строй­ны­ми но­га­ми. Он был во­ин­ский на­чаль­ник типа ста­ро­го слу­жа­ки ни­ко­ла­ев­ской вы­прав­ки.

Когда мы по­до­шли к две­рям, пол­ков­ник от­ка­зы­вал­ся, го­во­ря, что он ра­зу­чил­ся тан­це­вать, но все-таки, улы­ба­ясь, за­ки­нув на левую сто­ро­ну руку, вынул шпагу из пор­ту­пеи, отдал ее услуж­ли­во­му мо­ло­до­му че­ло­ве­ку и, на­тя­нув зам­ше­вую пер­чат­ку на пра­вую руку,  — «надо все по за­ко­ну»,  — улы­ба­ясь, ска­зал он, взял руку до­че­ри и стал в чет­верть обо­ро­та, вы­жи­дая такт.

До­ждав­шись на­ча­ла ма­зу­роч­но­го мо­ти­ва, он бойко топ­нул одной ногой, вы­ки­нул дру­гую, и вы­со­кая, груз­ная фи­гу­ра его то тихо и плав­но, то шумно и бурно, с то­по­том по­дошв и ноги об ногу, за­дви­га­лась во­круг залы. Гра­ци­оз­ная фи­гу­ра Ва­рень­ки плыла около него, не­за­мет­но, во­вре­мя уко­ра­чи­вая или удли­няя шаги своих ма­лень­ких белых ат­лас­ных ножек. Вся зала сле­ди­ла за каж­дым дви­же­ни­ем пары. Я же не толь­ко лю­бо­вал­ся, но с вос­тор­жен­ным уми­ле­ни­ем смот­рел на них. Осо­бен­но уми­ли­ли меня его са­по­ги, об­тя­ну­тые штрип­ка­ми,  — хо­ро­шие опой­ко­вые са­по­ги, но не мод­ные, с ост­ры­ми, а ста­рин­ные, с чет­ве­ро-уголь­ны­ми нос­ка­ми и без каб­лу­ков, Оче­вид­но, са­по­ги были по­стро­е­ны ба­та­льон­ным са­пож­ни­ком. «Чтобы вы­во­зить и оде­вать лю­би­мую дочь, он не по­ку­па­ет мод­ных сапог, а носит до­мо­дель­ные»,  — думал я, и эти чет­ве­ро­уголь­ные носки сапог осо­бен­но уми­ля­ли меня. Видно было, что он когда-то тан­це­вал пре­крас­но, но те­перь был гру­зен, и ноги уже не были до­ста­точ­но упру­ги для всех тех кра­си­вых и быст­рых па, ко­то­рые он ста­рал­ся вы­де­лы­вать. Но он все-таки ловко про­шел два круга. Когда же он, быст­ро рас­ста­вив ноги, опять со­еди­нил их и, хотя и не­сколь­ко тя­же­ло, упал на одно ко­ле­но, а она, улы­ба­ясь и по­прав­ляя юбку, ко­то­рую он за­це­пил, плав­но про­шла во­круг него, все гром­ко за­ап­ло­ди­ро­ва­ли. С не­ко­то­рым уси­ли­ем при­под­няв­шись, он нежно, мило об­хва­тил дочь ру­ка­ми за уши и, по­це­ло­вав в лоб, под­вел ее ко мне, думая, что я тан­цую с ней. Я ска­зал, что не я ее ка­ва­лер.

— Ну, все равно, прой­ди­тесь те­перь вы с ней,  — ска­зал он, лас­ко­во улы­ба­ясь и вде­вая шпагу в пор­ту­пею.

Как бы­ва­ет, что вслед за одной вы­лив­шей­ся из бу­тыл­ки кап­лей со­дер­жи­мое ее вы­ли­ва­ет­ся боль­ши­ми стру­я­ми, так и в моей душе лю­бовь к Ва­рень­ке осво­бо­ди­ла всю скры­тую в моей душе спо­соб­ность любви. Я об­ни­мал в то время весь мир своей лю­бо­вью. Я любил и хо­зяй­ку в фе­ро­ньер­ке, с ее ели­са­ве­тин­ским бю­стом, и ее мужа, и ее го­стей, и ее ла­ке­ев, и даже дув­ше­го­ся на меня ин­же­не­ра Ани­си­мо­ва. К отцу же ее, с его до­маш­ни­ми са­по­га­ми и лас­ко­вой, по­хо­жей на нее, улыб­кой, я ис­пы­ты­вал в то время какое-то вос­тор­жен­но-неж­ное чув­ство.

Ма­зур­ка кон­чи­лась, хо­зя­е­ва про­си­ли го­стей к ужину, но пол­ков­ник Б. от­ка­зал­ся, ска­зав, что ему надо зав­тра рано вста­вать, и про­стил­ся с хо­зя­е­ва­ми. Я было ис­пу­гал­ся, что и ее уве­зут, но она оста­лась с ма­те­рью.

После ужина я тан­це­вал с нею обе­щан­ную кад­риль, и, не­смот­ря на то, что был, ка­за­лось, бес­ко­неч­но счаст­лив, сча­стье мое все росло и росло. Мы ни­че­го не го­во­ри­ли о любви. Я не спра­ши­вал ни ее, ни себя даже о том, любит ли она меня. Мне до­ста­точ­но было того, что я любил ее. И я бо­ял­ся толь­ко од­но­го, чтобы что-ни­будь не ис­пор­ти­ло моего сча­стья.

Когда я при­е­хал домой, раз­дел­ся и по­ду­мал о сне, я уви­дал, что это со­вер­шен­но не­воз­мож­но. У меня в руке было пе­рыш­ко от ее веера и целая ее пер­чат­ка, ко­то­рую она дала мне, уез­жая, когда са­ди­лась в ка­ре­ту и я под­са­жи­вал ее мать и потом ее. Я смот­рел на эти вещи и, не за­кры­вая глаз, видел ее перед собой то в ту ми­ну­ту, когда она, вы­би­рая из двух ка­ва­ле­ров, уга­ды­ва­ет мое ка­че­ство, и слышу ее милый голос, когда го­во­рит: «Гор­дость? да?»  — и ра­дост­но по­да­ет мне руку или когда за ужи­ном при­губ­ли­ва­ет бокал шам­пан­ско­го и ис­под­ло­бья смот­рит на меня лас­ка­ю­щи­ми гла­за­ми. Но боль­ше всего я вижу ее в паре с отцом, когда она плав­но дви­га­ет­ся около него и с гор­до­стью и ра­до­стью и за себя и за него взгля­ды­ва­ет на лю­бу­ю­щих­ся зри­те­лей. И я не­воль­но со­еди­няю его и ее в одном неж­ном, уми­лен­ном чув­стве.

Л.Н. Тол­стой «После бала»

***************************

Весь этот день про­шел как нель­зя лучше. Мы ве­се­ли­лись, как дети. Ася была очень мила и про­ста. Гагин ра­до­вал­ся, глядя на нее. Я ушел позд­но.

Въе­хав­ши на се­ре­ди­ну Рейна, я по­про­сил пе­ре­воз­чи­ка пу­стить лодку вниз по те­че­нию. Ста­рик под­нял весла  — и цар­ствен­ная река по­нес­ла нас. Глядя кру­гом, слу­шая, вспо­ми­ная, я вдруг по­чув­ство­вал тай­ное бес­по­кой­ство на серд­це... под­нял глаза к небу  — но и в небе не было покоя: ис­пещ­рен­ное звез­да­ми, оно все ше­ве­ли­лось, дви­га­лось, со­дро­га­лось; я скло­нил­ся к реке... но и там, и в этой тем­ной, хо­лод­ной глу­би­не, тоже ко­лы­ха­лись, дро­жа­ли звез­ды; тре­вож­ное ожив­ле­ние мне чу­ди­лось по­всю­ду  — и тре­во­га росла во мне самом. Я об­ло­ко­тил­ся на край лодки... Шепот ветра в моих ушах, тихое жур­ча­нье воды за кор­мою меня раз­дра­жа­ли, и све­жее ды­ха­нье волны не охла­жда­ло меня; со­ло­вей запел на бе­ре­гу и за­ра­зил меня слад­ким ядом своих зву­ков. Слезы за­ки­па­ли у меня на гла­зах, но то не были слезы бес­пред­мет­но­го вос­тор­га. Что я чув­ство­вал, было не то смут­ное, еще не­дав­но ис­пы­тан­ное ощу­ще­ние все­объ­ем­лю­щих же­ла­ний, когда душа ши­рит­ся, зву­чит, когда ей ка­жет­ся, что она все по­ни­ма­ет и любит.. Нет! во мне за­жглась жажда сча­стья. Я еще не смел на­зы­вать его по имени,  — но сча­стья, сча­стья до пре­сы­ще­ния  — вот чего хотел я, вот о чем то­мил­ся... А лодка все не­с­лась, и ста­рик пе­ре­воз­чик сидел и дре­мал, на­кло­нясь над вес­ла­ми.

От­прав­ля­ясь на сле­ду­ю­щий день к Га­ги­ным, я не спра­ши­вал себя, влюб­лен ли я в Асю, но я много раз­мыш­лял о ней; ее судь­ба меня за­ни­ма­ла, я ра­до­вал­ся не­ожи­дан­но­му на­ше­му сбли­же­нию. Я чув­ство­вал, что толь­ко со вче­раш­не­го дня я узнал ее; до тех пор она от­во­ра­чи­ва­лась от меня. И вот, когда она рас­кры­лась, на­ко­нец, пе­ре­до мною, каким пле­ни­тель­ным све­том оза­рил­ся ее образ, как он был нов для меня, какие тай­ные оба­я­ния стыд­ли­во в нем скво­зи­ли...

Бодро шел я по зна­ко­мой до­ро­ге, бес­пре­стан­но по­смат­ри­вая на из­да­ли бе­лев­ший домик, я не толь­ко о бу­ду­щем — я о зав­траш­нем дне не думал; мне было очень хо­ро­шо.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.3.

Степь чем далее, тем ста­но­ви­лась пре­крас­нее. Тогда весь юг, все то про­стран­ство, ко­то­рое со­став­ля­ет ны­неш­нюю Но­во­рос­сию, до са­мо­го Чер­но­го моря, было зе­ле­ною, дев­ствен­ною пу­сты­нею. Ни­ко­гда плуг не про­хо­дил по не­из­ме­ри­мым вол­нам диких рас­те­ний. Одни толь­ко кони, скры­вав­ши­е­ся в них, как в лесу, вы­топ­ты­ва­ли их. Ничто в при­ро­де не могло быть лучше их. Вся по­верх­ность земли пред­став­ля­ла­ся зе­ле­но-зо­ло­тым оке­а­ном, по ко­то­ро­му брыз­ну­ли мил­ли­о­ны раз­ных цве­тов. Сквозь тон­кие, вы­со­кие стеб­ли травы скво­зи­ли го­лу­бые, синие и ли­ло­вые во­лош­ки; жел­тый дрок вы­ска­ки­вал вверх своею пи­ра­ми­даль­ною вер­хуш­кою; белая кашка зон­ти­ко­об­раз­ны­ми шап­ка­ми пест­ре­ла на по­верх­но­сти; за­не­сен­ный Бог знает от­ку­да колос пше­ни­цы на­ли­вал­ся в гуще.

Под тон­ки­ми их кор­ня­ми шны­ря­ли ку­ро­пат­ки, вы­тя­нув свои шеи. Воз­дух был на­пол­нен ты­ся­чью раз­ных пти­чьих сви­стов. В небе не­по­движ­но сто­я­ли яст­ре­бы, рас­пла­став свои кры­лья и не­по­движ­но устре­мив глаза свои в траву. Крик дви­гав­шей­ся в сто­ро­не тучи диких гусей от­да­вал­ся Бог весть в каком даль­нем озере. Из травы поды­ма­лась мер­ны­ми взма­ха­ми чайка и рос­кош­но ку­па­лась в синих вол­нах воз­ду­ха. Вон она про­па­ла в вы­ши­не и толь­ко мель­ка­ет одною чер­ною точ­кою. Вон она пе­ре­вер­ну­лась кры­ла­ми и блес­ну­ла перед солн­цем. Черт вас возь­ми, степи, как вы хо­ро­ши!

Наши пу­те­ше­ствен­ни­ки толь­ко не­сколь­ко минут оста­нав­ли­ва­лись для обеда, при­чем ехав­ший с ними отряд из де­ся­ти ко­за­ков сле­зал с ло­ша­дей, от­вя­зы­вал де­ре­вян­ные ба­клаж­ки с го­рел­кою и тыквы, упо­треб­ля­е­мые вме­сто со­су­дов. Ели толь­ко хлеб с салом или коржи, пили толь­ко по одной чарке, един­ствен­но для под­креп­ле­ния, по­то­му что Тарас Буль­ба не поз­во­лял ни­ко­гда на­пи­вать­ся в до­ро­ге, и про­дол­жа­ли путь до ве­че­ра. Ве­че­ром вся степь со­вер­шен­но пе­ре­ме­ня­лась. Все пест­рое про­стран­ство ее охва­ты­ва­лось по­след­ним ярким от­блес­ком солн­ца и по­сте­пен­но тем­не­ло, так что видно было, как тень пе­ре­бе­га­ла по нем, и она ста­но­ви­лась темно-зе­ле­ною; ис­па­ре­ния поды­ма­лись гуще, каж­дый цве­ток, каж­дая трав­ка ис­пус­ка­ла амбру, и вся степь ку­ри­лась бла­го­во­ни­ем. По небу, из­го­лу­ба-тем­но­му, как будто ис­по­лин­скою ки­стью на­ля­па­ны были ши­ро­кие по­ло­сы из ро­зо­во­го зо­ло­та; из­ред­ка бе­ле­ли кло­ка­ми лег­кие и про­зрач­ные об­ла­ка, и самый све­жий, обо­льсти­тель­ный, как мор­ские волны, ве­те­рок едва ко­лы­хал­ся по вер­хуш­кам травы и чуть до­тро­ги­вал­ся до щек. Вся му­зы­ка, на­пол­няв­шая день, ути­ха­ла и сме­ня­лась дру­гою. Пест­рые овраж­ки вы­пол­зы­ва­ли из нор своих, ста­но­ви­лись на зад­ние лапки и огла­ша­ли степь сви­стом. Треща-ние куз­не­чи­ков ста­но­ви­лось слыш­нее. Ино­гда слы­шал­ся , из ка­ко­го-ни­будь уеди­нен­но­го озера крик ле­бе­дя и, как се­реб­ро, от­да­вал­ся в воз­ду­хе. Пу­те­ше­ствен­ни­ки, оста­но­вив­шись среди полей, из­би­ра­ли ноч­лег, рас­кла­ды­ва­ли огонь и ста­ви­ли на него котел, в ко­то­ром ва­ри­ли себе ку-лиш; пар от­де­лял­ся и кос­вен­но ды­мил­ся на воз­ду­хе. По­ужи­нав, ко­за­ки ло­жи­лись спать, пу­стив­ши по траве спу­тан­ных коней своих. Они рас­ки­ды­ва­лись на свит­ках. На них прямо гля­де­ли ноч­ные звез­ды. Они слы­ша­ли своим ухом весь бес­чис­лен­ный мир на­се­ко­мых, на­пол­няв­ших траву, весь их треск, свист, кра­ка­иье; все это звуч­но раз­да­ва­лось среди ночи, очи­ща­лось в све­жем ноч­ном воз­ду­хе и до­хо­ди­ло до слуха гар­мо­ни­че­ским. Если же кто-ни­будь из них поды­мал­ся и вста­вал на время, то ему пред­став­ля­лась степь усе­ян­ною бле­стя­щи­ми ис­кра­ми све­тя­щих­ся чер­вей. Ино­гда ноч­ное небо в раз­ных ме­стах осве­ща­лось даль­ним за­ре­вом от вы­жи­га­е­мо­го по лугам и рекам су­хо­го трост­ни­ка, и тем­ная ве­ре­ни­ца ле­бе­дей, ле­тев­ших на север, вдруг осве­ща­лась се­реб­ря­но-ро­зо­вым све­том, и тогда ка­за­лось, что крас­ные плат­ки ле­те­ли по тем­но­му небу.

Пу­те­ше­ствен­ни­ки ехали без вся­ких при­клю­че­ний. Нигде не по­па­да­лись им де­ре­вья, все та же бес­ко­неч­ная, воль­ная, пре­крас­ная степь. По вре­ме­нам толь­ко в сто­ро­не си­не­ли вер­хуш­ки от­да­лен­но­го леса, тя­нув­ше­го­ся по бе­ре­гам Дне­пра. Один толь­ко раз Тарас ука­зал сы­но­вьям на ма­лень­кую, чер­нев­шую в даль­ней траве точку, ска­зав­ши: «Смот­ри­те, детки, вон ска­чет та­та­рин!» Ма­лень­кая го­лов­ка с усами уста­ви­ла из­да­ли прямо на них узень­кие глаза свои, по­ню­ха­ла воз­дух, как гон­чая со­ба­ка, и, как серна, про­па­ла, уви­дев­ши, что ко­за­ков было три­на­дцать че­ло­век. «А ну, дети, по­про­буй­те до­гнать та­та­ри­на!., и не про­буй­те  — во­ве­ки не пой­ма­е­те: у него конь быст­рее моего Черта». Од­на­ко ж Буль­ба взял предо­сто­рож­ность, опа­са­ясь где-ни­будь скрыв­шей­ся за­са­ды. Они при­ска­ка­ли к не­боль­шой речке, на­зы­вав­шей­ся Та­тар­кою, впа­да­ю­щей в Днепр, ки­ну­лись в воду с ко­ня­ми сво­и­ми и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, вы­брав­шись на берег, они про­дол­жа­ли далее путь.

Н. В. Го­голь «Тарас Буль­ба»

****************************

Между тем перед гла­за­ми ехав­ших рас­сти­ла­лась уже ши­ро­кая, бес­ко­неч­ная рав­ни­на, пе­ре­хва­чен­ная цепью хол­мов. Тес­нясь и вы­гля­ды­вая друг из-за друга, эти холмы сли­ва­ют­ся в воз­вы­шен­ность, ко­то­рая тя­нет­ся впра­во от до­ро­ги до са­мо­го го­ри­зон­та и ис­че­за­ет в ли­ло­вой дали; едешь-едешь и никак не раз­бе­решь, где она на­чи­на­ет­ся и где кон­ча­ет­ся... Солн­це уже вы­гля­ну­ло сзади из-за го­ро­да и тихо, без хло­пот при­ня­лось за свою ра­бо­ту. Сна­ча­ла, да­ле­ко впе­ре­ди, где небо схо­дит­ся с зем­лею, около кур­ган­чи­ков и вет­ря­ной мель­ни­цы, ко­то­рая из­да­ли по­хо­жа на ма­лень­ко­го че­ло­веч­ка, раз­ма­хи­ва­ю­ще­го ру­ка­ми, по­полз­ла по земле ши­ро­кая ярко-жел­тая по­ло­са; через ми­ну­ту такая же по­ло­са за­све­ти­лась не­сколь­ко ближе, по­полз­ла впра­во и охва­ти­ла холмы; что-то теп­лое кос­ну­лось Егоруш­ки­ной спины, по­ло­са света, под­крав­шись сзади, шмыг­ну­ла через брич­ку и ло­ша­дей, по­нес­лась нав­стре­чу дру­гим по­ло­сам, и вдруг вся ши­ро­кая степь сбро­си­ла с себя утрен­нюю по­лу­тень, улыб­ну­лась и за­свер­ка­ла росой.

Сжа­тая рожь, бу­рьян, мо­ло­чай, дикая ко­ноп­ля  — все, по­бу­рев­шее от зноя, рыжее и по­лу­мерт­вое, те­перь омы­тое росою и об­лас­кан­ное солн­цем, ожи­ва­ло, чтоб вновь за­цве­сти. Над до­ро­гой с ве­се­лым кри­ком но­си­лись ста­рич­ки, в траве пе­ре­кли­ка­лись сус­ли­ки, где-то да­ле­ко влево пла­ка­ли чи­би­сы. Стадо ку­ро­па­ток, ис­пу­ган­ное брич­кой, вспорх­ну­ло и со своим мяг­ким «тррр» по­ле­те­ло к хол­мам. Куз­не­чи­ки, сверч­ки, скри­па­чи и мед­вед­ки за­тя­ну­ли в траве свою скри­пу­чую, мо­но­тон­ную му­зы­ку.

Но про­шло не­мно­го вре­ме­ни, роса ис­па­ри­лась, воз­дух за­стыл, и об­ма­ну­тая степь при­ня­ла свой уны­лый июль­ский вид. Трава по­ник­ла, жизнь за­мер­ла. За­го­ре­лые холмы, буро-зе­ле­ные, вдали ли­ло­вые, со сво­и­ми по­кой­ны­ми, как тень, то­на­ми, рав­ни­на с ту­ман­ной далью и опро­ки­ну­тое над ними небо, ко­то­рое в степи, где нет лесов и вы­со­ких гор, ка­жет­ся страш­но глу­бо­ким и про­зрач­ным, пред­став­ля­лись те­перь бес­ко­неч­ны­ми, оце­пе­нев­ши­ми от тоски...

Как душно и уныло! Брич­ка бежит, а Егоруш­ка видит все одно и то же— небо, рав­ни­ну, холмы... Му­зы­ка в траве при­утих­ла. Ста­рич­ки уле­те­ли, ку­ро­па­ток не видно. Над по­блек­шей тра­вой, от не­че­го де­лать, но­сят­ся грачи; все они по­хо­жи друг на друга и де­ла­ют степь еще более од­но­об­раз­ной.

Летит кор­шун над самой зем­лей, плав­но взма­хи­вая кры­лья­ми, и вдруг оста­нав­ли­ва­ет­ся в воз­ду­хе, точно за­ду­мав­шись о скуке жизни, потом встря­хи­ва­ет кры­лья­ми и стре­лою не­сет­ся над сте­пью, и не­по­нят­но, зачем он ле­та­ет и что ему нужно. А вдали машет кры­лья­ми мель­ни­ца...

Для раз­но­об­ра­зия мельк­нет в бу­рья­не белый череп или бу­лыж­ник; вы­рас­тет на мгно­ве­ние серая ка­мен­ная баба или вы­сох­шая ветла с синей рак­шей на верх­ней ветке, пе­ре­бе­жит до­ро­гу сус­лик, и  — опять бегут мимо глаз бу­рьян, холмы, грачи...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

*******************************

Вот об этом-то я и стал ему го­во­рить. «По­слу­шай­те, Мак­сим Мак­си­мыч,  — от­ве­чал он,  — у меня не­счаст­ный ха­рак­тер; вос­пи­та­ние ли меня сде­ла­ло таким, бог ли так меня со­здал, не знаю; знаю толь­ко то, что если я при­чи­ною не­сча­стия дру­гих, то и сам не менее не­счаст­лив; ра­зу­ме­ет­ся, это им пло­хое уте­ше­ние  — толь­ко дело в том, что это так. В пер­вой моей мо­ло­до­сти, с той ми­ну­ты, когда я вышел из опеки род­ных, я стал на­сла­ждать­ся бе­ше­но всеми удо­воль­стви­я­ми, ко­то­рые можно до­стать за день­ги, и ра­зу­ме­ет­ся, удо­воль­ствия эти мне опро­ти­ве­ли. Потом пу­стил­ся я в боль­шой свет, и скоро об­ще­ство мне также на­до­е­ло; влюб­лял­ся в свет­ских кра­са­виц и был любим,  — но их лю­бовь толь­ко раз­дра­жа­ла мое во­об­ра­же­ние и са­мо­лю­бие, а серд­це оста­лось пусто... Я стал чи­тать, учить­ся  — науки также на­до­е­ли; я видел, что ни слава, ни сча­стье от них не за­ви­сят ни­сколь­ко, по­то­му что самые счаст­ли­вые люди  — не­веж­ды, а слава  — удача, и чтоб до­бить­ся ее, надо толь­ко быть лов­ким. Тогда мне стало скуч­но... Вско­ре пе­ре­ве­ли меня на Кав­каз: это самое счаст­ли­вое время моей жизни. Я на­де­ял­ся, что скука не живет под че­чен­ски­ми пу­ля­ми  — на­прас­но: через месяц я так при­вык к их жуж­жа­нию и к бли­зо­сти смер­ти, что, право, об­ра­щал боль­ше вни­ма­ние на ко­ма­ров,  — и мне стало скуч­нее преж­не­го, по­то­му что я по­те­рял почти по­след­нюю на­деж­ду. Когда я уви­дел Бэлу в своем доме, когда в пер­вый раз, держа ее на ко­ле­нях, це­ло­вал ее чер­ные ло­ко­ны, я, глу­пец, по­ду­мал, что она ангел, по­слан­ный мне со­стра­да­тель­ной судь­бою... Я опять ошиб­ся: лю­бовь ди­кар­ки не­мно­гим лучше любви знат­ной ба­ры­ни; не­ве­же­ство и про­сто­сер­де­чие одной так же на­до­еда­ют, как и ко­кет­ство дру­гой. Если вы хо­ти­те, я ее еще люблю, я ей бла­го­да­рен за не­сколь­ко минут до­воль­но слад­ких, я за нее отдам жизнь,  — толь­ко мне с нею скуч­но... Глу­пец я или зло­дей, не знаю; но то верно, что я также очень до­сто­ин со­жа­ле­ния, может быть боль­ше, не­же­ли она: во мне душа ис­пор­че­на све­том, во­об­ра­же­ние бес­по­кой­ное, серд­це не­на­сыт­ное; мне все мало: к пе­ча­ли я так же легко при­вы­каю, как к на­сла­жде­нию, и жизнь моя ста­но­вит­ся пу­стее день ото дня; мне оста­лось одно сред­ство: пу­те­ше­ство­вать. Как толь­ко будет можно, от­прав­люсь  — толь­ко не в Ев­ро­пу, из­ба­ви боже!  — поеду в Аме­ри­ку, в Ара­вию, в Индию,  — авось где-ни­будь умру на до­ро­ге! По край­ней мере я уве­рен, что это по­след­нее уте­ше­ние не скоро ис­то­щит­ся, с по­мо­щью бурь и дур­ных дорог».

Так он го­во­рил долго, и его слова вре­за­лись у меня в па­мя­ти, по­то­му что в пер­вый раз я слы­шал такие вещи от два­дца­ти­пя­ти­лет­не­го че­ло­ве­ка, и, бог даст, в по­след­ний... Что за диво! Ска­жи­те-ка, по­жа­луй­ста,  — про­дол­жал штабс-ка­пи­тан, об­ра­ща­ясь ко мне.  — Вы вот, ка­жет­ся, бы­ва­ли в сто­ли­це, и не­дав­но: не­уже­ли та­мош­ная мо­ло­дежь вся та­ко­ва?

Я от­ве­чал, что много есть людей, го­во­ря­щих то же самое; что есть, ве­ро­ят­но, и такие, ко­то­рые го­во­рят прав­ду; что, впро­чем, разо­ча­ро­ва­ние, как все моды, начав с выс­ших слоев об­ще­ства, спу­сти­лось к низ­шим, ко­то­рые его до­на­ши­ва­ют, и что нынче те, ко­то­рые боль­ше всех и в самом деле ску­ча­ют, ста­ра­ют­ся скрыть это не­сча­стье, как порок.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

В во­ро­та го­сти­ни­цы гу­берн­ско­го го­ро­да NN въе­ха­ла до­воль­но кра­си­вая рес­сор­ная не­боль­шая брич­ка, в какой ездят хо­ло­стя­ки: от­став­ные под­пол­ков­ни­ки, штабс-ка­пи­та­ны, по­ме­щи­ки, име­ю­щие около сотни душ кре­стьян, — сло­вом, все те, ко­то­рых на­зы­ва­ют гос­по­да­ми сред­ней руки. В брич­ке сидел гос­по­дин, не кра­са­вец, но и не дур­ной на­руж­но­сти, ни слиш­ком толст, ни слиш­ком тонок; нель­зя ска­зать, чтобы стар, од­на­ко ж и не так, чтобы слиш­ком молод. Въезд его не про­из­вел в го­ро­де со­вер­шен­но ни­ка­ко­го шума и не был со­про­вож­ден ничем осо­бен­ным; толь­ко два рус­ских му­жи­ка, сто­яв­шие у две­рей ка­ба­ка про­тив го­сти­ни­цы, сде­ла­ли кое-какие за­ме­ча­ния, от­но­сив­ши­е­ся, впро­чем, более к эки­па­жу, чем к си­дев­ше­му в нем. «Вишь ты, — ска­зал один дру­го­му, — вон какое ко­ле­со! что ты ду­ма­ешь, до­едет то ко­ле­со, если б слу­чи­лось, в Моск­ву или не до­едет?» — «До­едет», — от­ве­чал дру­гой. «А в Ка­зань-то, я думаю, не до­едет?» — «В Ка­зань не до­едет», — от­ве­чал дру­гой. Этим раз­го­вор и кон­чил­ся. Да еще, когда брич­ка подъ­е­ха­ла к го­сти­ни­це, встре­тил­ся мо­ло­дой че­ло­век в белых ка­ни­фа­со­вых пан­та­ло­нах, весь­ма узких и ко­рот­ких, во фраке с по­ку­ше­нья­ми на моду, из-под ко­то­ро­го видна была ма­ниш­ка, за­стег­ну­тая туль­скою бу­лав­кою с брон­зо­вым пи­сто­ле­том. Мо­ло­дой че­ло­век обо­ро­тил­ся назад, по­смот­рел эки­паж, при­дер­жал рукою кар­туз, чуть не сле­тев­ший от ветра, и пошел своей до­ро­гой.

Когда эки­паж въе­хал на двор, гос­по­дин был встре­чен трак­тир­ным слу­гою, или по­ло­вым, как их на­зы­ва­ют в рус­ских трак­ти­рах, живым и верт­ля­вым до такой сте­пе­ни, что даже нель­зя было рас­смот­реть, какое у него было лицо. Он вы­бе­жал про­вор­но, с сал­фет­кой в руке, — весь длин­ный и в длин­ном де­ми­ко­тон­ном сюр­ту­ке со спин­кою чуть не на самом за­тыл­ке, встрях­нул во­ло­са­ми и повел про­вор­но гос­по­ди­на вверх по всей де­ре­вян­ной га­ле­рее по­ка­зы­вать нис­по­слан­ный ему богом покой. Покой был из­вест­но­го рода, ибо го­сти­ни­ца была тоже из­вест­но­го рода, то есть имен­но такая, как бы­ва­ют го­сти­ни­цы в гу­берн­ских го­ро­дах, где за два рубля в сутки про­ез­жа­ю­щие по­лу­ча­ют по­кой­ную ком­на­ту с та­ра­ка­на­ми, вы­гля­ды­ва­ю­щи­ми, как чер­но­слив, из всех углов, и две­рью в со­сед­нее по­ме­ще­ние, все­гда за­став­лен­ною ко­мо­дом, где устра­и­ва­ет­ся сосед, мол­ча­ли­вый и спо­кой­ный че­ло­век, но чрез­вы­чай­но лю­бо­пыт­ный, ин­те­ре­су­ю­щий­ся знать о всех по­дроб­но­стях про­ез­жа­ю­ще­го. На­руж­ный фасад го­сти­ни­цы от­ве­чал ее внут­рен­но­сти: она была очень длин­на, в два этажа; ниж­ний не был вы­шту­ка­ту­рен и оста­вал­ся в темно-крас­ных кир­пи­чи­ках, еще более по­тем­нев­ших от лихих по­год­ных пе­ре­мен и гряз­но­ва­тых уже самих по себе; верх­ний был вы­кра­шен веч­ною жел­тою крас­кою; внизу были ла­воч­ки с хо­му­та­ми, ве­рев­ка­ми и ба­ран­ка­ми. В уголь­ной из этих ла­во­чек, или, лучше, в окне, по­ме­щал­ся сби­тен­щик с са­мо­ва­ром из крас­ной меди и лицом так же крас­ным, как са­мо­вар, так что из­да­ли можно бы по­ду­мать, что на окне сто­я­ло два са­мо­ва­ра, если б один са­мо­вар не был с чер­ною как смоль бо­ро­дою.

Пока при­ез­жий гос­по­дин осмат­ри­вал свою ком­на­ту, вне­се­ны были его по­жит­ки: пре­жде всего че­мо­дан из белой кожи, не­сколь­ко по-ис­тас­кан­ный, по­ка­зы­вав­ший, что был не в пер­вый раз в до­ро­ге. Че­мо­дан, внес­ли кучер Се­ли­фан, ни­зень­кий че­ло­век в ту­луп­чи­ке, и лакей Пет­руш­ка, малый лет трид­ца­ти, в про­стор­ном по­дер­жан­ном сюр­ту­ке, как видно с бар­ско­го плеча, малый не­мно­го су­ро­вый на взгляд, с очень круп­ны­ми гу­ба­ми и носом. Вслед за че­мо­да­ном вне­сен был не­боль­шой лар­чик крас­но­го де­ре­ва с штуч­ны­ми вы­клад­ка­ми из ка­рель­ской бе­ре­зы, са­пож­ные ко­лод­ки и за­вер­ну­тая в синюю бу­ма­гу жа­ре­ная ку­ри­ца. Когда все это было вне­се­но, кучер Се­ли­фан от­пра­вил­ся на ко­нюш­ню во­зить­ся около ло­ша­дей, а лакей Пет­руш­ка стал устра­и­вать­ся в ма­лень­кой пе­ред­ней, очень тем­ной ко­нур­ке, куда уже успел при­та­щить свою ши­нель и вме­сте с нею какой-то свой соб­ствен­ный запах, ко­то­рый был со­об­щен и при­не­сен­но­му вслед за тем мешку с раз­ным ла­кей­ским туа­ле­том. В этой ко­нур­ке он при­ла­дил к стене узень­кую трех­но­гую кро­вать, на­крыв ее не­боль­шим по­до­би­ем тю­фя­ка, уби­тым и плос­ким, как блин, и, может быть, так же за­мас­лив­шим­ся, как блин, ко­то­рый уда­лось ему вы­тре­бо­вать у хо­зя­и­на го­сти­ни­цы.

Н. В. Го­голь «Мерт­вые души»

**********************

Через ба­зар­ную пло­щадь идет по­ли­цей­ский над­зи­ра­тель Очу­ме­лов в новой ши­не­ли и с узел­ком в руке. За ним ша­га­ет рыжий го­ро­до­вой с ре­ше­том, до­вер­ху на­пол­нен­ным кон­фис­ко­ван­ным кры­жов­ни­ком. Кру­гом ти­ши­на... На пло­ща­ди ни души... От­кры­тые двери лавок и ка­ба­ков гля­дят на свет божий уныло, как го­лод­ные пасти; около них нет даже нищих.

— Так ты ку­сать­ся, ока­ян­ная? - слы­шит вдруг Очу­ме­лов.  — Ре­бя­та, не пущай ее! Нынче не ве­ле­но ку­сать­ся! Держи! А... а!

Слы­шен со­ба­чий визг. Очу­ме­лов гля­дит в сто­ро­ну и видит: из дро­вя­но­го скла­да купца Пи­чу­ги­на, пры­гая на трех ногах и огля­ды­ва­ясь, бежит со­ба­ка. За ней го­нит­ся че­ло­век в сит­це­вой крах­маль­ной ру­ба­хе и рас­стег­ну­той жи­лет­ке. Он бежит за ней и, по­дав­шись ту­ло­ви­щем впе­ред, па­да­ет на землю и хва­та­ет со­ба­ку за зад­ние лапы. Слы­шен вто­рич­но со­ба­чий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок вы­со­вы­ва­ют­ся сон­ные фи­зио­но­мии, и скоро около дро­вя­но­го скла­да, слов­но из земли вы­рос­ши, со­би­ра­ет­ся толпа.

— Никак бес­по­ря­док, ваше бла­го­ро­дие!..  — го­во­рит го­ро­до­вой.

Очу­ме­лов де­ла­ет по­лу­обо­рот на­ле­во и ша­га­ет к сбо­ри­щу. Около самых ворот скла­да, видит он, стоит вы­ше­пи­сан­ный че­ло­век в рас­стег­ну­той жи­лет­ке и, под­няв вверх пра­вую руку, по­ка­зы­ва­ет толпе окро­вав­лен­ный палец. На по­лу­пья­ном лице его как бы на­пи­са­но: «Ужо я сорву с тебя, шель­ма!» да и самый палец имеет вид зна­ме­ния по­бе­ды. В этом че­ло­ве­ке Очу­ме­лов узна­ет зо­ло­тых дел ма­сте­ра Хрю­ки­на. В цен­тре толпы, рас­то­пы­рив пе­ред­ние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам ви­нов­ник скан­да­ла  — белый бор­зой щенок с острой мор­дой и жел­тым пят­ном на спине. В сле­зя­щих­ся гла­зах его вы­ра­же­ние тоски и ужаса.

— По ка­ко­му это слу­чаю тут?  — спра­ши­ва­ет Очу­ме­лов, вре­зы­ва­ясь в толпу.  — По­че­му тут? Это ты зачем палец?.. Кто кри­чал?

— Иду я, ваше бла­го­ро­дие, ни­ко­го не тро­гаю...  — на­чи­на­ет Хрю­кин, каш­ляя в кулак.  — На­счет дров с Мит­рий Мит­ри­чем,  — и вдруг эта под­лая ни с того, ни с сего за палец... Вы меня из­ви­ни­те, я че­ло­век, ко­то­рый ра­бо­та­ю­щий... Ра­бо­та у меня мел­кая. Пущай мне за­пла­тят, по­то­му  — я этим паль­цем, может, не­де­лю не по­ше­вель­ну... Этого, ваше бла­го­ро­дие, и в за­ко­не нет, чтоб от твари тер­петь... Ежели каж­дый будет ку­сать­ся, то лучше и не жить на свете...

— Гм!.. Хо­ро­шо...  — го­во­рит Очу­ме­лов стро­го, каш­ляя и ше­ве­ля бро­вя­ми.  — Хо­ро­шо... Чья со­ба­ка? Я этого так не остав­лю. Я по­ка­жу вам, как собак рас­пус­кать! Пора об­ра­тить вни­ма­ние на по­доб­ных гос­под, не же­ла­ю­щих под­чи­нять­ся по­ста­нов­ле­ни­ям! Как оштра­фу­ют его, мер­зав­ца, так он узна­ет у меня, что зна­чит, со­ба­ка и про­чий бро­дя­чий скот! Я ему по­ка­жу Кузь­ки­ну мать!.. Ел­ды­рин,  — об­ра­ща­ет­ся над­зи­ра­тель к го­ро­до­во­му,  — узнай, чья это со­ба­ка, и со­став­ляй про­то­кол! А со­ба­ку ис­тре­бить надо. Не­мед­ля! Она на­вер­ное бе­ше­ная... Чья это со­ба­ка, спра­ши­ваю?

— Это, ка­жись, ге­не­ра­ла Жи­га­ло­ва!  — го­во­рит кто-то из толпы.

— Ге­не­ра­ла Жи­га­ло­ва? Гм!.. Сними-ка, Ел­ды­рин, с меня паль­то... Ужас как жарко! Долж­но по­ла­гать, перед до­ждем... Од­но­го толь­ко я не по­ни­маю: как она могла тебя уку­сить?  — об­ра­ща­ет­ся Очу­ме­лов к Хрю-кину.  — Нешто она до­ста­нет до паль­ца? Она ма­лень­кая, а ты ведь вон какой здо­ро­ви­ла! Ты, долж­но быть, рас­ко­вы­рял палец гвоз­ди­ком, а потом и при­ш­ла в твою го­ло­ву идея, чтоб со­рвать. Ты ведь... из­вест­ный народ! Знаю вас, чер­тей!

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

А. С. Пуш­кин «Ев­ге­ний Оне­гин»

**************

Все эти дав­ние, не­обык­но­вен­ные про­ис­ше­ствия за­ме­ни­лись спо­кой­ною и уеди­нен­ною жиз­нию, теми дрем­лю­щи­ми и вме­сте ка­ки­ми-то гар­мо­ни­че­ски­ми гре­за­ми, ко­то­рые ощу­ща­е­те вы, сидя на де­ре­вен­ском бал­ко­не, об­ра­щен­ном в сад, когда пре­крас­ный дождь рос­кош­но шумит, хло­пая по дре­вес­ным ли­стьям, сте­кая жур­ча­щи­ми ру­чья­ми и на­го­ва­ри­вая дрему на ваши члены, а между тем ра­ду­га кра­дет­ся из-за де­ре­вьев и в виде по­лу­раз­ру­шен­но­го свода све­тит ма­то­вы­ми семью цве­та­ми на небе. Или когда ука­чи­ва­ет вас ко­ляс­ка, ны­ря­ю­щая между зе­ле­ны­ми ку­стар­ни­ка­ми, а степ­ной пе­ре­пел гре­мит и ду­ши­стая трава вме­сте с хлеб­ны­ми ко­ло­сья­ми и по­ле­вы­ми цве­та­ми лезет в двер­цы ко­ляс­ки, при­ят­но уда­ряя вас по рукам и лицу...

Ком­на­ты до­ми­ка, в ко­то­ром жили наши ста­рич­ки, были ма­лень­кие, ни­зень­кие, какие обык­но­вен­но встре­ча­ют­ся у ста­ро­свет­ских людей. В каж­дой ком­на­те была огром­ная печь, за­ни­мав­шая почти тре­тью часть ее. Ком­нат­ки эти были ужас­но теплы, по­то­му что и Афа­на­сий Ива­но­вич и Пуль­хе­рия Ива­нов­на очень лю­би­ли теп­ло­ту. Топки их были все про­ве­де­ны в сени, все­гда почти до са­мо­го по­тол­ка на­пол­нен­ные со­ло­мою, ко­то­рую обык­но­вен­но упо­треб­ля­ют в Ма­ло­рос­сии вме­сто дров. Треск этой го­ря­щей со­ло­мы и осве­ще­ние де­ла­ют сени чрез­вы­чай­но при­ят­ны­ми в зим­ний вечер, когда пыл­кая мо­ло­дежь, про­зяб­нув­ши от пре­сле­до­ва­ния за какой-ни­будь смуг­лян­кой, вбе­га­ет в них, по­хло­пы­вая в ла­до­ши. Стены ком­нат убра­ны были не­сколь­ки­ми кар­ти­на­ми и кар­тин­ка­ми в ста­рин­ных узень­ких рамах. Я уве­рен, что сами хо­зя­е­ва давно по­за­бы­ли их со­дер­жа­ние, и если бы не­ко­то­рые из них были уне­се­ны, то они бы, верно, этого не за­ме­ти­ли. Два порт­ре­та было боль­ших, пи­сан­ных мас­ля­ны­ми крас­ка­ми. Один пред­став­лял ка­ко­го-то ар­хи­ерея, дру­гой Петра III. Из узень­ких рам гля­де­ла гер­цо­ги­ня Ла­ва­льер, за­пач­кан­ная му­ха­ми. Во­круг окон и над две­ря­ми на­хо­ди­лось мно­же­ство не­боль­ших кар­ти­нок, ко­то­рые как-то при­вы­ка­ешь по­чи­тать за пятна на стене и по­то­му их вовсе не рас­смат­ри­ва­ешь. Пол почти во всех ком­на­тах был гли­ня­ный, но так чисто вы­ма­зан­ный и со­дер­жав­ший­ся с такою опрят­но­стию, с какою, верно, не со­дер­жит­ся ни один пар­кет в бо­га­том доме, ле­ни­во под­ме­та­е­мый не­вы­спав­шим­ся гос­по­ди­ном в ли­врее.

Ком­на­та Пуль­хе­рии Ива­нов­ны была вся устав­ле­на сун­ду­ка­ми, ящи­ка­ми, ящич­ка­ми и сун­ду­чоч­ка­ми. Мно­же­ство узел­ков и меш­ков с се­ме­на­ми, цве­точ­ны­ми, ого­род­ны­ми, ар­буз­ны­ми, ви­се­ло по сте­нам. Мно­же­ство клуб­ков с раз­но­цвет­ною шер­стью, лос­кут­ков ста­рин­ных пла­тьев, шитых за пол­сто­ле­тие, были укла­де­ны по углам в сун­дуч­ках и между сун­дуч­ка­ми. Пуль­хе­рия Ива­нов­на была боль­шая хо­зяй­ка и со­би­ра­ла все, хотя ино­гда сама не знала, на что оно потом упо­тре­бит­ся.

Но самое за­ме­ча­тель­ное в доме  — были по­ю­щие двери. Как толь­ко на­ста­ва­ло утро, пение две­рей раз­да­ва­лось по всему дому. Я не могу ска­зать, от­че­го они пели: пе­ре­ржа­вев­шие ли петли были тому виною или сам ме­ха­ник, де­лав­ший их, скрыл в них какой-ни­будь сек­рет,  — но за­ме­ча­тель­но то, что каж­дая дверь имела свой осо­бен­ный голос: дверь, ве­ду­щая в спаль­ню, пела самым то­нень­ким дис­кан­том; дверь в сто­ло­вую хри­пе­ла басом; но та, ко­то­рая была в сенях, из­да­ва­ла какой-то стран­ный дре­без­жа­щий и вме­сте сто­ну­щий звук, так что, вслу­ши­ва­ясь в пего, очень ясно на­ко­нец слы­ша­лось: «ба­тюш­ки, я зябну!» Я знаю, что мно­гим очень не нра­вит­ся этот звук; но я его очень люблю, и если мне слу­чит­ся ино­гда здесь услы­шать скрип две­рей, тогда мне вдруг так и за­пах­нет де­рев­нею, ни­зень­кой ком­нат­кой, оза­рен­ной свеч­кой в ста­рин­ном под­свеч­ни­ке, ужи­ном, уже сто­я­щим на столе, май­скою тем­ною ночью, гля­дя­щею из сада, сквозь рас­тво­рен­ное окно, на стол, устав­лен­ный при­бо­ра­ми, со­ло­вьем, об­да­ю­щим сад, дом и даль­нюю реку сво­и­ми рас­ка­та­ми, стра­хом и шо­ро­хом вет­вей... и боже, какая длин­ная на­ве­ва­ет­ся мне тогда ве­ре­ни­ца вос­по­ми­на­ний!

Сту­лья в ком­на­те были де­ре­вян­ные, мас­сив­ные, ка­ки­ми обык­но­вен­но от­ли­ча­ет­ся ста­ри­на; они были все с вы­со­ки­ми вы­то­чен­ны­ми спин­ка­ми, в на­ту­раль­ном виде, без вся­ко­го лака и крас­ки; они не были даже обиты ма­те­ри­ею и были не­сколь­ко по­хо­жи на те сту­лья, на ко­то­рые и до­ны­не са­дят­ся ар­хи­ереи.

Трех­уголь­ные сто­ли­ки по углам, че­ты­рех­уголь­ные перед ди­ва­ном и зер­ка­лом в то­нень­ких зо­ло­тых рамах, вы­то­чен­ных ли­стья­ми, ко­то­рых мухи усе­я­ли чер­ны­ми точ­ка­ми, ковер перед ди­ва­ном с пти­ца­ми, по­хо­жи­ми на цветы, и цве­та­ми, по­хо­жи­ми на птиц,  — вот все почти убран­ство не­взыс­ка­тель­но­го до­ми­ка, где жили мои ста­ри­ки.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

М. Ю. Лер­мон­тов «Мцыри»

*****************

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Я как безум­ный вы­ско­чил на крыль­цо, прыг­нул на сво­е­го Чер­ке­са, ко­то­ро­го во­ди­ли по двору, и пу­стил­ся во весь дух по до­ро­ге в Пя­ти­горск. Я бес­по­щад­но по­го­нял из­му­чен­но­го коня, ко­то­рый, хрипя и весь в пене, мчал меня по ка­ме­ни­стой до­ро­ге.

Солн­це уже спря­та­лось в чер­ной туче, от­ды­хав­шей на греб­не за­пад­ных гор; в уще­лье стало темно и сыро. Под­ку­мок, про­би­ра­ясь по кам­ням, ревел глухо и од­но­об­раз­но. Я ска­кал, за­ды­ха­ясь от не­тер­пе­нья. Мысль не за­стать уже ее в Пя­ти­гор­ске мо­лот­ком уда­ря­ла мне в серд­це!  — одну ми­ну­ту, еще одну ми­ну­ту ви­деть ее, про­стить­ся, по­жать ей руку... Я мо­лил­ся, про­кли­нал, пла­кал, сме­ял­ся... нет, ничто не вы­ра­зит моего бес­по­кой­ства, от­ча­я­ния!.. При воз­мож­но­сти по­те­рять ее на­ве­ки Вера стала для меня до­ро­же всего на свете  — до­ро­же жизни, чести, сча­стья! Бог знает, какие стран­ные, какие бе­ше­ные за­мыс­лы ро­и­лись в го­ло­ве моей... И между тем я все ска­кал, по­го­няя бес­по­щад­но. И вот я стал за­ме­чать, что конь мой тя­же­лее дышит; он раза два уж спо­тык­нул­ся на ров­ном месте... Оста­ва­лось пять верст до Ес­сен­ту­ков  — ка­за­чьей ста­ни­цы, где я мог пе­ре­сесть на дру­гую ло­шадь.

Все было бы спа­се­но, если б у моего коня до­ста­ло сил еще на де­сять минут! Но вдруг, под­ни­ма­ясь из не­боль­шо­го овра­га, при вы­ез­де из гор, на кру­том по­во­ро­те, он гря­нул­ся о землю. Я про­вор­но со­ско­чил, хочу под­нять его, дер­гаю за повод  — на­прас­но: едва слыш­ный стон вы­рвал­ся сквозь стис­ну­тые его зубы; через не­сколь­ко минут он издох; я остал­ся в степи один, по­те­ряв по­след­нюю на­деж­ду; по­про­бо­вал идти пеш­ком  — ноги мои под­ко­си­лись; из­ну­рен­ный тре­во­га­ми дня и бес­сон­ни­цей, я упал на мок­рую траву и как ре­бе­нок за­пла­кал.

И долго я лежал не­по­движ­но и пла­кал горь­ко, не ста­ра­ясь удер­жи­вать слез и ры­да­ний; я думал, грудь моя разо­рвет­ся; вся моя твер­дость, все мое хлад­но­кро­вие  — ис­чез­ли как дым. Душа обес­си­ле­ла, рас­су­док за­молк, и если б в эту ми­ну­ту кто-ни­будь меня уви­дел, он бы с пре­зре­ни­ем от­вер­нул­ся.

Когда ноч­ная роса и гор­ный ветер осве­жи­ли мою го­ря­чую го­ло­ву и мысли при­шли в обыч­ный по­ря­док, то я понял, что гнать­ся за по­гиб­шим сча­стьем бес­по­лез­но и без­рас­суд­но. Чего мне еще на­доб­но?  — ее ви­деть?  — зачем? не все ли кон­че­но между нами? Один горь­кий про­щаль­ный по­це­луй не обо­га­тит моих вос­по­ми­на­ний, а после него нам толь­ко труд­нее будет рас­ста­вать­ся.

Мне, од­на­ко, при­ят­но, что я могу пла­кать! Впро­чем, может быть, этому при­чи­ной рас­стро­ен­ные нервы, ночь, про­ве­ден­ная без сна, две ми­ну­ты про­тив дула-пи­сто­ле­та и пу­стой же­лу­док.

Все к луч­ше­му! это новое стра­да­ние, го­во­ря во­ен­ным сло­гом, сде­ла­ло во мне счаст­ли­вую ди­вер­сию. Пла­кать здо­ро­во; и потом, ве­ро­ят­но, если б я не про­ехал­ся вер­хом и не был при­нуж­ден на об­рат­ном пути прой­ти пят­на­дцать верст, то и эту ночь сон не со­мкнул бы глаз моих.

Я воз­вра­тил­ся в Кис­ло­водск в пять часов утра, бро­сил­ся на по­стель и за­снул сном На­по­лео­на после Ва­тер­лоо.

Когда я проснул­ся, на дворе уж было темно. Я сел у от­во­рен­но­го окна, рас­стег­нул ар­ха­лук  — и гор­ный ветер осве­жил грудь мою, еще не успо­ко­ен­ную тя­же­лым сном уста­ло­сти. Вдали за рекою, сквозь верхи гу­стых лип, ее осе­ня­ю­щих, мель­ка­ли огни в стро­е­ньях кре­по­сти и сло­бод­ки. На дворе у нас все было тихо, в доме кня­ги­ни было темно.

Взо­шел док­тор: лоб у него был на­хму­рен; и он, про­тив обык­но­ве­ния, не про­тя­нул мне руки.

— От­ку­да вы, док­тор?

— От кня­ги­ни Ли­гов­ской; дочь ее боль­на  — рас­слаб­ле­ние нер­вов... Да не в этом дело, а вот что: на­чаль­ство до­га­ды­ва­ет­ся, и хотя ни­че­го нель­зя до­ка­зать по­ло­жи­тель­но, од­на­ко я вам со­ве­тую быть осто­рож­нее. Кня­ги­ня мне го­во­ри­ла нынче, что она знает, что вы стре­ля­лись за ее дочь. Ей все этот ста­ри­чок рас­ска­зал... как бишь его? Он был сви­де­те­лем вашей стыч­ки с Груш­ниц­ким в ре­сто­ра­ции. Я при­шел вас пре­ду­пре­дить. Про­щай­те. Может быть, мы боль­ше не уви­дим­ся, вас ушлют куда-ни­будь.

Он на по­ро­ге оста­но­вил­ся: ему хо­те­лось по­жать мне руку... и если б я по­ка­зал ему ма­лей­шее на это же­ла­ние, то он бро­сил­ся бы мне на шею; но я остал­ся хо­ло­ден, как ка­мень  — и он вышел.

Вот люди! все они та­ко­вы: знают за­ра­нее все дур­ные сто­ро­ны по­ступ­ка, по­мо­га­ют, со­ве­ту­ют, даже одоб­ря­ют его, видя не­воз­мож­ность дру­го­го сред­ства,  — а потом умы­ва­ют руки и от­во­ра­чи­ва­ют­ся с не­го­до­ва­ни­ем от того, кто имел сме­лость взять на себя всю тя­гость от­вет­ствен­но­сти. Все они та­ко­вы, даже самые доб­рые, самые умные!..

M. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

***********************

В Кель­не я напал на след Га­ги­ных; я узнал, что они по­еха­ли в Лон­дон; я пу­стил­ся вслед за ними; но в Лон­до­не все мои ро­зыс­ки оста­лись тщет­ны­ми. Я долго не хотел сми­рить­ся, долго упор­ство­вал, но я дол­жен был от­ка­зать­ся, на­ко­нец, от на­деж­ды на­стиг­нуть их.

И я не уви­дел их более  — я не уви­дел Аси. Тем­ные слухи до­хо­ди­ли до меня о нем, но она на­все­гда для меня ис­чез­ла. Я даже не знаю, жива ли она. Од­на­ж­ды, не­сколь­ко лет спу­стя, я мель­ком уви­дал за гра­ни­цей, в ва­го­не же­лез­ной до­ро­ги, жен­щи­ну, лицо ко­то­рой живо на­пом­ни­ло мне не­за­бвен­ные черты... но я, ве­ро­ят­но, был об­ма­нут слу­чай­ным сход­ством. Ася оста­лась в моей па­мя­ти той самой де­воч­кой, какою я зна­вал ее в луч­шую пору моей жизпи, какою я ее видел в по­след­ний раз, на­кло­нен­ной на спин­ку низ­ко­го де­ре­вян­но­го стула.

Впро­чем, я дол­жен со­знать­ся, что я не слиш­ком долго гру­стил по ней; я даже нашел, что судь­ба хо­ро­шо рас­по­ря­ди­лась, не со­еди­нив меня с Асей; я уте­шал­ся мыс­лию, что я, ве­ро­ят­но, не был бы счаст­лив с такой женой. Я был тогда молод  — и бу­ду­щее, это ко­рот­кое, быст­рое бу­ду­щее, ка­за­лось мне бес­пре­дель­ным. Разве не может по­вто­рить­ся то, что было, думал я, и еще лучше, еще пре­крас­нее?.. Я зна­вал дру­гих жен­щин,  — но чув­ство, воз­буж­ден­ное во мне Асей, то жгу­чее, неж­ное, глу­бо­кое чув­ство, уже не по­вто­ри­лось. Нет! ни одни глаза не за­ме­ни­ли мне тех, когда-то с лю­бо­вию устрем­лен­ных на меня глаз, ни на чье серд­це, при­пав­шее к моей груди, не от­ве­ча­ло мое серд­це таким ра­дост­ным и слад­ким за­ми­ра­ни­ем! Осуж­ден­ный на оди­но­че­ство бес­се­мей­но­го бо­бы­ля, до­жи­ваю я скуч­ные годы, но я храню, как свя­ты­ню, ее за­пи­соч­ки и вы­сох­ший цве­ток ге­ра­ни­у­ма, тот самый цве­ток, ко­то­рый она не­ко­гда бро­си­ла мне из окна. Он до сих пор из­да­ет сла­бый запах, а рука, мне дав­шая его, та рука, ко­то­рую мне толь­ко раз при­ш­лось при­жать к губам моим, быть может, давно уже тлеет в мо­ги­ле...

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Бе­ло­гор­ская кре­пость на­хо­ди­лась в со­ро­ка вер­стах от Орен­бур­га. До­ро­га шла по кру­то­му бе­ре­гу Яика. Река еще не за­мер­за­ла, и ее свин­цо­вые волны груст­но чер­не­ли в од­но­об­раз­ных бе­ре­гах, по­кры­тых белым сне­гом. За ними про­сти­ра­лись кир­гиз­ские степи. Я по­гру­зил­ся в раз­мыш­ле­ния, боль­шею ча­стию пе­чаль­ные. Гар­ни­зон­ная жизнь мало имела для меня при­вле­ка­тель­но­сти. Я ста­рал­ся во­об­ра­зить себе ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва, моего бу­ду­ще­го на­чаль­ни­ка, и пред­став­лял его стро­гим, сер­ди­тым ста­ри­ком, не зна­ю­щим ни­че­го, кроме своей служ­бы, и го­то­вым за вся­кую без­де­ли­цу са­жать меня под арест на хлеб и на воду. Между тем на­ча­ло смер­кать­ся. Мы ехали до­воль­но скоро.

— Да­ле­че ли до кре­по­сти?  — спро­сил я у сво­е­го ям­щи­ка. «Не­да­ле­че»  — от­ве­чал он.  — «Вон уж видна».  — Я гля­дел во все сто­ро­ны, ожи­дая уви­деть гроз­ные ба­сти­о­ны, башни и вал; но ни­че­го не видал, кроме де­ре­вуш­ки, окру­жен­ной бре­вен­ча­тым за­бо­ром. С одной сто­ро­ны сто­я­ли три или че­ты­ре скир­ды сена, по­лу­за­не­сен­ные сне­гом; с дру­гой скри­вив­ша­я­ся мель­ни­ца, с лу­боч­ны­ми кры­лья­ми, ле­ни­во опу­щен­ны­ми.  — Где же кре­пость?  — спро­сил я с удив­ле­ни­ем.  — «Да вот она»  — от­ве­чал ямщик ука­зы­вая на де­ре­вуш­ку, и с этим сло­вом мы в нее въе­ха­ли. У ворот уви­дел я ста­рую чу­гун­ную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и боль­шею ча­стию по­кры­ты со­ло­мою. Я велел ехать к ко­мен­дан­ту, и через ми­ну­ту ки­бит­ка оста­но­ви­лась перед де­ре­вян­ным до­ми­ком, вы­стро­ен­ным на вы­со­ком месте, близ де­ре­вян­ной же церк­ви.

Никто не встре­тил меня. Я пошел в сени и от­во­рил дверь в пе­ред­нюю. Ста­рый ин­ва­лид, сидя на столе, на­ши­вал синюю за­пла­ту на ло­коть зе­ле­но­го мун­ди­ра. Я велел ему до­ло­жить обо мне. «Войди, ба­тюш­ка»,  — от­ве­чал ин­ва­лид:  — «наши дома». Я вошел в чи­стень­кую ком­нат­ку, убран­ную по-ста­рин­но­му. В углу стоял шкаф с по­су­дой; на стене висел ди­плом офи­цер­ский за стек­лом и в рамке; около него кра­со­ва­лись лу­боч­ные кар­тин­ки, пред­став­ля­ю­щие взя­тие Ки­стри­на и Оча­ко­ва, также выбор не­ве­сты и по­гре­бе­ние кота. У окна си­де­ла ста­руш­ка в те­ло­грей­ке и с плат­ком на го­ло­ве. Она раз­ма­ты­ва­ла нитки, ко­то­рые дер­жал, рас­пя­лив на руках, кри­вой ста­ри­чок в офи­цер­ском мун­ди­ре. «Что вам угод­но, ба­тюш­ка?»  — спро­си­ла она, про­дол­жая свое за­ня­тие. Я от­ве­чал, что при­е­хал на служ­бу и явил­ся по долгу сво­е­му к гос­по­ди­ну ка­пи­та­ну, и с этим сло­вом об­ра­тил­ся было к кри­во­му ста­рич­ку, при­ни­мая его за ко­мен­дан­та; но хо­зяй­ка пе­ре­би­ла за­твер­жен­ную мною речь. «Ивана Куз­ми­ча дома нет»  — ска­за­ла она; — «он пошел в гости к отцу Ге­ра­си­му; да все равно, ба­тюш­ка, я его хо­зяй­ка. Прошу лю­бить и жа­ло­вать. Са­дись, ба­тюш­ка». Она клик­ну­ла девку и ве­ле­ла ей по­звать уряд­ни­ка. Ста­ри­чок своим оди­но­ким гла­зом по­гля­ды­вал на меня с лю­бо­пыт­ством. «Смею спро­сить»  — ска­зал он; — «вы в каком полку из­во­ли­ли слу­жить?» Я удо­вле­тво­рил его лю­бо­пыт­ству. «А смею спро­сить»  — про­дол­жал он,  — «зачем из­во­ли­ли вы пе­рей­ти из гвар­дии в гар­ни­зон?»  — Я от­ве­чал, что та­ко­ва была воля на­чаль­ства. «Ча­я­тель­но, за не­при­лич­ные гвар­дии офи­це­ру по­ступ­ки»  — про­дол­жал не­уто­ми­мый во­про­ша­тель.  — «Полно врать пу­стя­ки»  — ска­за­ла ему ка­пи­тан­ша:  — «ты ви­дишь, мо­ло­дой че­ло­век с до­ро­ги устал; ему не до тебя... (держи-ка руки пря­мее...) А ты, мой ба­тюш­ка»,  — про­дол­жа­ла она, об­ра­ща­ясь ко мне  — «не пе­чаль­ся, что тебя упек­ли в наше за­хо­лу­стье. Не ты пер­вый, не ты по­след­ний. Стер­пит­ся, слю­бит­ся. Шваб­рин Алек­сей Ива­ныч вот уж пятый год как к нам пе­ре­ве­ден за смер­то­убий­ство. Бог знает, какой грех его по­пу­тал; он, из­во­лишь ви­деть, по­ехал за город с одним по­ру­чи­ком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пы­рять; а Алек­сей Ива­ныч и за­ко­лол по­ру­чи­ка, да еще при двух сви­де­те­лях! Что при­ка­жешь де­лать? На грех ма­сте­ра нет».

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

*********************

— А, чай, много с вами бы­ва­ло при­клю­че­ний?  — ска­зал я, под­стре­ка­е­мый лю­бо­пыт­ством.

— Как не бы­вать! бы­ва­ло...

Тут он начал щи­пать левый ус, по­ве­сил го­ло­ву и при­за­ду­мал­ся. Мне страх хо­те­лось вы­тя­нуть из него какую-ни­будь ис­то­рий­ку  — же­ла­ние, свой­ствен­ное всем пу­те­ше­ству­ю­щим, и за­пи­сы­ва­ю­щим людям. Между тем чай по­спел; я вы­та­щил из че­мо­да­на два по­ход­ных ста­кан­чи­ка, налил и по­ста­вил один перед ним. Он от­хлеб­нул и ска­зал как будто про себя: «Да, бы­ва­ло!» Это вос­кли­ца­ние по­да­ло мне боль­шие на­деж­ды...

— Вот (он набил труб­ку, за­тя­нул­ся и начал рас­ска­зы­вать), вот из­во­ли­те ви­деть, я тогда стоял в кре­по­сти за Те­ре­ком с ротой  — этому скоро пять лет.

Раз осе­нью при­шел транс­порт с про­ви­ан­том; в транс­пор­те был офи­цер, мо­ло­дой че­ло­век лет два­дца­ти пяти. Он явил­ся ко мне в пол­ной форме и объ­явил, что ему ве­ле­но остать­ся у меня в кре­по­сти. Он был такой то­нень­кий, бе­лень­кий, на нем мун­дир был такой но­вень­кий, что я тот­час до­га­дал­ся, что он на Кав­ка­зе у нас не­дав­но. «Вы, верно,  — спро­сил я его,  — пе­ре­ве­де­ны сюда из Рос­сии?»  — «Точно так, гос­по­дин штабс-ка­пи­тан»,  — от­ве­чал он. Я взял его за руку и ска­зал: «Очень рад, очень рад. Вам будет не­множ­ко скуч­но... ну да мы с вами будем жить по-при­я­тель­ски... Да, по­жа­луй­ста, зо­ви­те меня про­сто Мак­сим Макси-мыч, и, по­жа­луй­ста,  — к чему эта пол­ная форма? при­хо­ди­те ко мне все­гда в фу­раж­ке». Ему от­ве­ли квар­ти­ру, и он по­се­лил­ся в кре­по­сти.

— А как его звали?  — спро­сил я Мак­си­ма Мак­си­мы­ча.

— Его звали... Гри­го­ри­ем Алек­сан­дро­ви­чем Пе­чо­ри­ным. Слав­ный был малый, смею вас уве­рить; толь­ко не­множ­ко стра­нен.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ное ниже про­из­ве­де­ние и вы­пол­ни­те за­да­ниe 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Го­род­ни­чий. (бьет себя по лбу). Как я  — нет, как я, ста­рый дурак? Выжил, глу­пый баран, из ума!.. Трид­цать лет живу на служ­бе; ни один купец, ни под­ряд­чик не мог про­ве­сти; мо­шен­ни­ков над мо­шен­ни­ка­ми об­ма­ны­вал, прой­дох и плу­тов таких, что весь свет го­то­вы об­во­ро­вать, под­де­вал на уду. Трех гу­бер­на­то­ров об­ма­нул!.. Что гу­бер­на­тор! (мах­нул рукой) не­че­го и го­во­рить про гу­бер­на­то­ров...

Анна Ан­дре­ев­на. Но это не может быть, Ан­то­ша: он об­ру­чил­ся с Ма­шень­кой...

Го­род­ни­чий (в серд­цах). Об­ру­чил­ся! Кукиш с мас­лом  — вот тебе об­ру­чил­ся! Лезет мне в глаза с об­ру­че­ньем!.. (В ис­ступ­ле­нии.) Вот смот­ри­те, смот­ри­те, весь мир, все хри­сти­ан­ство, все смот­ри­те, как оду­ра­чен го­род­ни­чий! Ду­ра­ка ему, ду­ра­ка, ста­ро­му под­ле­цу! (Гро­зит са­мо­му себе ку­ла­ком.) Эх ты, тол­сто­но­сый! Со­суль­ку, тряп­ку при­нял за важ­но­го че­ло­ве­ка! Вон он те­перь по всей до­ро­ге за­ли­ва­ет ко­ло­коль­чи­ком! Раз­не­сет по всему свету ис­то­рию. Мало того что пой­дешь в по­сме­ши­ще  — най­дет­ся щел­ко­пер, бу­ма­го­ма­ра­ка, в ко­ме­дию тебя вста­вит. Вот что обид­но! Чина, зва­ния не по­ща­дит, и будут все ска­лить зубы и бить в ла­до­ши. Чему сме­е­тесь?  — Над собою сме­е­тесь!.. Эх вы!.. (Сту­чит со зло­сти но­га­ми об пол.) Я бы всех этих бу­ма­го­ма­рак! У, щел­ко­пе­ры, ли­бе­ра­лы про­кля­тые! Чер­то­во семя! Узлом бы вас всех за­вя­зал, в муку бы стер вас всех да черту в под­клад­ку! В шапку туды ему!.. (Сует ку­ла­ком и бьет каб­лу­ком в пол. После не­ко­то­ро­го мол­ча­ния.) До сих пор не могу прий­ти в себя. Вот, под­лин­но, если Бог хочет на­ка­зать, так от­ни­мет пре­жде разум. Ну что было в этом вер­то­пра­хе по­хо­же­го на ре­ви­зо­ра? Ни­че­го не было! Вот про­сто ни на пол­ми­зин­ца не было по­хо­же­го  — и вдруг все: ре­ви­зор! Ре­ви­зор! Ну кто пер­вый вы­пу­стил, что он ре­ви­зор? От­ве­чай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (рас­став­ляя руки). Уж как это слу­чи­лось, хоть убей, не могу объ­яс­нить. Точно туман какой-то оше­ло­мил, черт по­пу­тал.

Аммос Фе­до­ро­вич. Да кто вы­пу­стил  — вот кто вы­пу­стил: эти мо­лод­цы! (По­ка­зы­ва­ет на Доб­чин­ско­го и Боб­чин­ско­го.)

Боб­чин­ский. Ей-ей, не я! И не думал...

Доб­чин­ский. Я ни­че­го, со­всем ни­че­го...

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ко­неч­но, вы.

Лука Лукич. Ра­зу­ме­ет­ся. При­бе­жа­ли как су­ма­сшед­шие из трак­ти­ра: «При­е­хал, при­е­хал и денег не пло­тит...». Нашли важ­ную птицу!

Го­род­ни­чий. На­ту­раль­но, вы! Сплет­ни­ки го­род­ские, лгуны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Чтоб вас черт по­брал с вашим ре­ви­зо­ром и рас­ска­за­ми!

Го­род­ни­чий. Толь­ко рыс­ка­е­те по го­ро­ду да сму­ща­е­те всех, тре­щот­ки про­кля­тые! Сплет­ни сеете, со­ро­ки ко­рот­ко­хво­стые!

Аммос Фе­до­ро­вич. Пач­ку­ны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Сморч­ки ко­рот­ко­брю­хие!

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

************************

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

**********************

Го­род­ни­чий. (бьет себя по лбу). Как я  — нет, как я, ста­рый дурак? Выжил, глу­пый баран, из ума!.. Трид­цать лет живу на служ­бе; ни один купец, ни под­ряд­чик не мог про­ве­сти; мо­шен­ни­ков над мо­шен­ни­ка­ми об­ма­ны­вал, прой­дох и плу­тов таких, что весь свет го­то­вы об­во­ро­вать, под­де­вал на уду. Трех гу­бер­на­то­ров об­ма­нул!.. Что гу­бер­на­тор! (мах­нул рукой) не­че­го и го­во­рить про гу­бер­на­то­ров...

Анна Ан­дре­ев­на. Но это не может быть, Ан­то­ша: он об­ру­чил­ся с Ма­шень­кой...

Го­род­ни­чий (в серд­цах). Об­ру­чил­ся! Кукиш с мас­лом  — вот тебе об­ру­чил­ся! Лезет мне в глаза с об­ру­че­ньем!.. (В ис­ступ­ле­нии.) Вот смот­ри­те, смот­ри­те, весь мир, все хри­сти­ан­ство, все смот­ри­те, как оду­ра­чен го­род­ни­чий! Ду­ра­ка ему, ду­ра­ка, ста­ро­му под­ле­цу! (Гро­зит са­мо­му себе ку­ла­ком.) Эх ты, тол­сто­но­сый! Со­суль­ку, тряп­ку при­нял за важ­но­го че­ло­ве­ка! Вон он те­перь по всей до­ро­ге за­ли­ва­ет ко­ло­коль­чи­ком! Раз­не­сет по всему свету ис­то­рию. Мало того что пой­дешь в по­сме­ши­ще  — най­дет­ся щел­ко­пер, бу­ма­го­ма­ра­ка, в ко­ме­дию тебя вста­вит. Вот что обид­но! Чина, зва­ния не по­ща­дит, и будут все ска­лить зубы и бить в ла­до­ши. Чему сме­е­тесь?  — Над собою сме­е­тесь!.. Эх вы!.. (Сту­чит со зло­сти но­га­ми об пол.) Я бы всех этих бу­ма­го­ма­рак! У, щел­ко­пе­ры, ли­бе­ра­лы про­кля­тые! Чер­то­во семя! Узлом бы вас всех за­вя­зал, в муку бы стер вас всех да черту в под­клад­ку! В шапку туды ему!.. (Сует ку­ла­ком и бьет каб­лу­ком в пол. После не­ко­то­ро­го мол­ча­ния.) До сих пор не могу прий­ти в себя. Вот, под­лин­но, если Бог хочет на­ка­зать, так от­ни­мет пре­жде разум. Ну что было в этом вер­то­пра­хе по­хо­же­го на ре­ви­зо­ра? Ни­че­го не было! Вот про­сто ни на пол­ми­зин­ца не было по­хо­же­го  — и вдруг все: ре­ви­зор! Ре­ви­зор! Ну кто пер­вый вы­пу­стил, что он ре­ви­зор? От­ве­чай­те!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич (рас­став­ляя руки). Уж как это слу­чи­лось, хоть убей, не могу объ­яс­нить. Точно туман какой-то оше­ло­мил, черт по­пу­тал.

Аммос Фе­до­ро­вич. Да кто вы­пу­стил  — вот кто вы­пу­стил: эти мо­лод­цы!

Боб­чин­ский. Ей-ей, не я! И не думал...

Доб­чин­ский. Я ни­че­го, со­всем ни­че­го...

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ко­неч­но, вы.

Лука Лукич. Ра­зу­ме­ет­ся. При­бе­жа­ли как су­ма­сшед­шие из трак­ти­ра: «При­е­хал, при­е­хал и денег не пло­тит...». Нашли важ­ную птицу!

Го­род­ни­чий. На­ту­раль­но, вы! Сплет­ни­ки го­род­ские, лгуны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Чтоб вас черт по­брал с вашим ре­ви­зо­ром и рас­ска­за­ми!

Го­род­ни­чий. Толь­ко рыс­ка­е­те по го­ро­ду да сму­ща­е­те всех, тре­щот­ки про­кля­тые! Сплет­ни сеете, со­ро­ки ко­рот­ко­хво­стые!

Аммос Фе­до­ро­вич. Пач­ку­ны про­кля­тые!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Сморч­ки ко­рот­ко­брю­хие!

Н. В. Го­голь «Ре­ви­зор»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Ста­ро­дум. О, су­да­ры­ня! До моих ушей уже дошло, что он те­перь толь­ко и от­учить­ся из­во­лил. Я узнал, кто его и учи­те­ли. Вижу на­пе­ред, ка­ко­му гра­мо­тею ему быть на­доб­но, учася у Ку­тей­ки­на, и ка­ко­му ма­те­ма­ти­ку, учася у Цы­фир­ки­на. (К Прав­ди­ну.) Лю­бо­пы­тен бы я был по­слу­шать, чему немец-то его вы­учил.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Всем на­у­кам, ба­тюш­ка.

Про­ста­ков. Всему, мой отец.

Мит­ро­фан. Всему, чему из­во­лишь.

Прав­дин (Мит­ро­фа­ну). Чему ж бы, на­при­мер?

Мит­ро­фан (по­да­ет ему книгу). Вот, грам­ма­ти­ке.

Прав­дин (взяв книгу). Вижу. Это грам­ма­ти­ка. Что ж вы в ней зна­е­те?

Мит­ро­фан. Много. Су­ще­стви­тель­на да при­ла­га­тель­на...

Прав­дин. Дверь, на­при­мер, какое имя: су­ще­стви­тель­ное или при­ла­га­тель­ное?

Мит­ро­фан. Дверь? Ко­то­ра дверь?

Прав­дин. Ко­то­ра дверь! Вот эта.

Мит­ро­фан. Эта? При­ла­га­тель­на.

Прав­дин. По­че­му ж?

Мит­ро­фан. По­то­му что она при­ло­же­на к сво­е­му месту. Вон у чу­ла­на шеста не­де­ля дверь стоит еще не на­ве­ше­на: так та по­ка­мест су­ще­стви­тель­на.

Ста­ро­дум. Так по­это­му у тебя слово дурак при­ла­га­тель­ное, по­то­му что оно при­ла­га­ет­ся к глу­по­му че­ло­ве­ку?

Мит­ро­фан. И ве­до­мо.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что, ка­ко­во, мой ба­тюш­ка?

Про­ста­ков. Ка­ко­во, мой отец?

Прав­дин. Нель­зя лучше. В грам­ма­ти­ке он силен.

Милон. Я думаю, не мень­ше и в ис­то­рии.

Г-жа Про­ста­ко­ва. То, мой ба­тюш­ка, он еще сыз­ма­ла к ис­то­ри­ям охот­ник.

Ско­ти­нин. Мит­ро­фан по мне. Я сам без того глаз не сведу, чтоб вы­бор­ный не рас­ска­зы­вал мне ис­то­рии. Ма­стер, со­ба­чий сын, от­ку­да что бе­рет­ся!

Г-жа Про­ста­ко­ва. Од­на­ко все-таки не при­дет про­тив Адама Ада­мы­ча.

Прав­дин (Мит­ро­фа­ну). А да­ле­ко ли вы в ис­то­рии?

Мит­ро­фан. Да­ле­ко ль? Ка­ко­ва ис­то­рия. В иной за­ле­тишь за три­де­вять зе­мель, за три­де­ся­то цар­ство.

Прав­дин. А! так этой-то ис­то­рии учит вас Враль­ман?

Ста­ро­дум. Враль­ман! Имя что-то зна­ко­мое.

Мит­ро­фан. Нет. Наш Адам Ада­мыч ис­то­рии не рас­ска­зы­ва­ет; он, что я же, сам охот­ник слу­шать.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Они оба за­став­ля­ют себе рас­ска­зы­вать ис­то­рии скот­ни­цу Хав­ро­нью.

Прав­дин. Да не у ней ли оба учи­лись и гео­гра­фии?

Г-жа Про­ста­ко­ва (сыну). Слы­шишь, друг мой сер­деч­ный? Это что за наука?

Мит­ро­фан (тихо ма­те­ри). А я почем знаю.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

*****************************

— Эх, дет­ство, дет­ство!  — ска­зал кан­ди­дат.  — Ну, са­ди­тесь за стол, дру­зья. Все сели за стол. И Глеб Ка­пу­стин сел. Он пока по­мал­ки­вал. Но  — видно было -под­би­рал­ся к прыж­ку. Он улы­бал­ся, под­дак­нул тоже на­счет дет­ства, а сам все взгля­ды­вал на кан­ди­да­та  — при­ме­ри­вал­ся.

За сто­лом раз­го­вор пошел друж­нее, стали уж вроде и за­бы­вать про Глеба Ка­пу­сти­на... И тут он попер на кан­ди­да­та.

— В какой об­ла­сти вы­яв­ля­е­те себя?  — спро­сил он.

— Где ра­бо­таю, что ли?  — не понял кан­ди­дат.

— Да.

— На фил­фа­ке.

— Фи­ло­со­фия?

— Не со­всем... Ну, можно и так ска­зать.

— Не­об­хо­ди­мая вещь.  — Глебу нужно было, чтоб была  — фи­ло­со­фия. Он ожи­вил­ся.  — Ну, и как на­счет пер­вич­но­сти?

— Какой пер­вич­но­сти?  — опять не понял кан­ди­дат. И вни­ма­тель­но по­смот­рел на Глеба. И все по­смот­ре­ли на Глеба.

— Пер­вич­но­сти духа и ма­те­рии.  — Глеб бро­сил пер­чат­ку. Глеб как бы стал в не­бреж­ную позу и ждал, когда пер­чат­ку под­ни­мут. Кан­ди­дат под­нял пер­чат­ку.

— Как все­гда,  — ска­зал он с улыб­кой.  — Ма­те­рия пер­вич­на...

— А дух?

— А дух  — потом. А что?

— Это вхо­дит в ми­ни­мум?  — Глеб тоже улы­бал­ся.  — Вы из­ви­ни­те, мы тут... да­ле­ко от об­ще­ствен­ных цен­тров, по­го­во­рить хо­чет­ся, но не осо­бен­но-то раз­бе­жишь­ся  — не с кем. Как сей­час фи­ло­со­фия опре­де­ля­ет по­ня­тие не­ве­со­мо­сти?

— Как все­гда опре­де­ля­ла. По­че­му  — сей­час?

— Но яв­ле­ние-то от­кры­то не­дав­но.  — Глеб улыб­нул­ся прямо в глаза кан­ди­да­ту.  — По­это­му я и спра­ши­ваю. На­тур­фи­ло­со­фия, до­пу­стим, опре­де­лит это так, стра­те­ги­че­ская фи­ло­со­фия  — со­вер­шен­но иначе...

— Да нет такой фи­ло­со­фии  — стра­те­ги­че­ской!  — за­вол­но­вал­ся кан­ди­дат.  —Вы о чем во­об­ще-то?

— Да, но есть диа­лек­ти­ка при­ро­ды,  — спо­кой­но, при общем вни­ма­нии про­дол­жал Глеб.  — А при­ро­ду опре­де­ля­ет фи­ло­со­фия. В ка­че­стве од­но­го из эле­мен­тов при­ро­ды не­дав­но об­на­ру­же­на не­ве­со­мость. По­это­му я и спра­ши­ваю: рас­те­рян­но­сти не на­блю­да­ет­ся среди фи­ло­со­фов?

Кан­ди­дат ис­крен­не за­сме­ял­ся. Но за­сме­ял­ся один. И по­чув­ство­вал не­лов­кость. По­звал жену:

— Валя, иди, у нас тут... какой-то стран­ный раз­го­вор!

Валя по­до­шла к столу, но кан­ди­дат Кон­стан­тин Ива­но­вич все же чув­ство­вал не­лов­кость, по­то­му что му­жи­ки смот­ре­ли на него и ждали, как он от­ве­тит на во­прос.

В. М. Шук­шин «Сре­зал»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

— Эх, дет­ство, дет­ство!  — ска­зал кан­ди­дат.  — Ну, са­ди­тесь за стол, дру­зья. Все сели за стол. И Глеб Ка­пу­стин сел. Он пока по­мал­ки­вал. Но  — видно было -под­би­рал­ся к прыж­ку. Он улы­бал­ся, под­дак­нул тоже на­счет дет­ства, а сам все взгля­ды­вал на кан­ди­да­та  — при­ме­ри­вал­ся.

За сто­лом раз­го­вор пошел друж­нее, стали уж вроде и за­бы­вать про Глеба Ка­пу­сти­на... И тут он попер на кан­ди­да­та.

— В какой об­ла­сти вы­яв­ля­е­те себя?  — спро­сил он.

— Где ра­бо­таю, что ли?  — не понял кан­ди­дат.

— Да.

— На фил­фа­ке.

— Фи­ло­со­фия?

— Не со­всем... Ну, можно и так ска­зать.

— Не­об­хо­ди­мая вещь.  — Глебу нужно было, чтоб была  — фи­ло­со­фия. Он ожи­вил­ся.  — Ну, и как на­счет пер­вич­но­сти?

— Какой пер­вич­но­сти?  — опять не понял кан­ди­дат. И вни­ма­тель­но по­смот­рел на Глеба. И все по­смот­ре­ли на Глеба.

— Пер­вич­но­сти духа и ма­те­рии.  — Глеб бро­сил пер­чат­ку. Глеб как бы стал в не­бреж­ную позу и ждал, когда пер­чат­ку под­ни­мут. Кан­ди­дат под­нял пер­чат­ку.

— Как все­гда,  — ска­зал он с улыб­кой.  — Ма­те­рия пер­вич­на...

— А дух?

— А дух  — потом. А что?

— Это вхо­дит в ми­ни­мум?  — Глеб тоже улы­бал­ся.  — Вы из­ви­ни­те, мы тут... да­ле­ко от об­ще­ствен­ных цен­тров, по­го­во­рить хо­чет­ся, но не осо­бен­но-то раз­бе­жишь­ся  — не с кем. Как сей­час фи­ло­со­фия опре­де­ля­ет по­ня­тие не­ве­со­мо­сти?

— Как все­гда опре­де­ля­ла. По­че­му  — сей­час?

— Но яв­ле­ние-то от­кры­то не­дав­но.  — Глеб улыб­нул­ся прямо в глаза кан­ди­да­ту.  — По­это­му я и спра­ши­ваю. На­тур­фи­ло­со­фия, до­пу­стим, опре­де­лит это так, стра­те­ги­че­ская фи­ло­со­фия  — со­вер­шен­но иначе...

— Да нет такой фи­ло­со­фии  — стра­те­ги­че­ской!  — за­вол­но­вал­ся кан­ди­дат.  —Вы о чем во­об­ще-то?

— Да, но есть диа­лек­ти­ка при­ро­ды,  — спо­кой­но, при общем вни­ма­нии про­дол­жал Глеб.  — А при­ро­ду опре­де­ля­ет фи­ло­со­фия. В ка­че­стве од­но­го из эле­мен­тов при­ро­ды не­дав­но об­на­ру­же­на не­ве­со­мость. По­это­му я и спра­ши­ваю: рас­те­рян­но­сти не на­блю­да­ет­ся среди фи­ло­со­фов?

Кан­ди­дат ис­крен­не за­сме­ял­ся. Но за­сме­ял­ся один. И по­чув­ство­вал не­лов­кость. По­звал жену:

— Валя, иди, у нас тут... какой-то стран­ный раз­го­вор!

Валя по­до­шла к столу, но кан­ди­дат Кон­стан­тин Ива­но­вич все же чув­ство­вал не­лов­кость, по­то­му что му­жи­ки смот­ре­ли на него и ждали, как он от­ве­тит на во­прос.

В. М. Шук­шин «Сре­зал»

***************************

Ста­ро­дум. О, су­да­ры­ня! До моих ушей уже дошло, что он те­перь толь­ко и от­учить­ся из­во­лил. Я узнал, кто его и учи­те­ли. Вижу на­пе­ред, ка­ко­му гра­мо­тею ему быть на­доб­но, учася у Ку­тей­ки­на, и ка­ко­му ма­те­ма­ти­ку, учася у Цы­фир­ки­на. (К Прав­ди­ну.) Лю­бо­пы­тен бы я был по­слу­шать, чему немец-то его вы­учил.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Всем на­у­кам, ба­тюш­ка.

Про­ста­ков. Всему, мой отец.

Мит­ро­фан. Всему, чему из­во­лишь.

Прав­дин (Мит­ро­фа­ну). Чему ж бы, на­при­мер?

Мит­ро­фан (по­да­ет ему книгу). Вот, грам­ма­ти­ке.

Прав­дин (взяв книгу). Вижу. Это грам­ма­ти­ка. Что ж вы в ней зна­е­те?

Мит­ро­фан. Много. Су­ще­стви­тель­на да при­ла­га­тель­на...

Прав­дин. Дверь, на­при­мер, какое имя: су­ще­стви­тель­ное или при­ла­га­тель­ное?

Мит­ро­фан. Дверь? Ко­то­ра дверь?

Прав­дин. Ко­то­ра дверь! Вот эта.

Мит­ро­фан. Эта? При­ла­га­тель­на.

Прав­дин. По­че­му ж?

Мит­ро­фан. По­то­му что она при­ло­же­на к сво­е­му месту. Вон у чу­ла­на шеста не­де­ля дверь стоит еще не на­ве­ше­на: так та по­ка­мест су­ще­стви­тель­на.

Ста­ро­дум. Так по­это­му у тебя слово дурак при­ла­га­тель­ное, по­то­му что оно при­ла­га­ет­ся к глу­по­му че­ло­ве­ку?

Мит­ро­фан. И ве­до­мо.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Что, ка­ко­во, мой ба­тюш­ка?

Про­ста­ков. Ка­ко­во, мой отец?

Прав­дин. Нель­зя лучше. В грам­ма­ти­ке он силен.

Милон. Я думаю, не мень­ше и в ис­то­рии.

Г-жа Про­ста­ко­ва. То, мой ба­тюш­ка, он еще сыз­ма­ла к ис­то­ри­ям охот­ник.

Ско­ти­нин. Мит­ро­фан по мне. Я сам без того глаз не сведу, чтоб вы­бор­ный не рас­ска­зы­вал мне ис­то­рии. Ма­стер, со­ба­чий сын, от­ку­да что бе­рет­ся!

Г-жа Про­ста­ко­ва. Од­на­ко все-таки не при­дет про­тив Адама Ада­мы­ча.

Прав­дин (Мит­ро­фа­ну). А да­ле­ко ли вы в ис­то­рии?

Мит­ро­фан. Да­ле­ко ль? Ка­ко­ва ис­то­рия. В иной за­ле­тишь за три­де­вять зе­мель, за три­де­ся­то цар­ство.

Прав­дин. А! так этой-то ис­то­рии учит вас Враль­ман?

Ста­ро­дум. Враль­ман! Имя что-то зна­ко­мое.

Мит­ро­фан. Нет. Наш Адам Ада­мыч ис­то­рии не рас­ска­зы­ва­ет; он, что я же, сам охот­ник слу­шать.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Они оба за­став­ля­ют себе рас­ска­зы­вать ис­то­рии скот­ни­цу Хав­ро­нью.

Прав­дин. Да не у ней ли оба учи­лись и гео­гра­фии?

Г-жа Про­ста­ко­ва (сыну). Слы­шишь, друг мой сер­деч­ный? Это что за наука?

Мит­ро­фан (тихо ма­те­ри). А я почем знаю.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

«Слово о полку Иго­ре­ве», пер. Д. С. Ли­ха­че­ва>

***********************

А. Т. Твар­дов­ский «Ва­си­лий Тер­кин»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

А. Т. Твар­дов­ский «Ва­си­лий Тер­кин»

***********************

«Слово о полку Иго­ре­ве», пер. Д. С. Ли­ха­че­ва

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

<...> мы за­си­де­лись у май­о­ра С*** очень долго; раз­го­вор, про­тив обык­но­ве­ния, был за­ни­ма­те­лен. Рас­суж­да­ли о том, что му­суль­ман­ское по­ве­рье, будто судь­ба че­ло­ве­ка на­пи­са­на на не­бе­сах, на­хо­дит и между нами, хри­сти­а­на­ми, мно­гих по­клон­ни­ков; каж­дый рас­ска­зы­вал раз­ные не­обык­но­вен­ные слу­чаи pro или contra¹.

— Все это, гос­по­да, ни­че­го не до­ка­зы­ва­ет,  — ска­зал ста­рый майор,  — ведь никто из вас не был сви­де­те­лем тех стран­ных слу­ча­ев, ко­то­ры­ми вы под­твер­жда­е­те свои мне­ния.

— Ко­неч­но, никто!  — ска­за­ли мно­гие,  — но мы слы­ша­ли от вер­ных людей...

— Все это вздор!  — ска­зал кто-то,  — где эти вер­ные люди, ви­дев­шие спи­сок, на ко­то­ром озна­чен час нашей смер­ти?.. И если точно есть пред­опре­де­ле­ние, то зачем же нам дана воля, рас­су­док? по­че­му мы долж­ны да­вать отчет в наших по­ступ­ках?

В это время один офи­цер, си­дев­ший в углу ком­на­ты, встал и, мед­лен­но по­дой­дя к столу, оки­нул всех спо­кой­ным и тор­же­ствен­ным взгля­дом. Он был родом серб, как видно было из его имени.

На­руж­ность по­ру­чи­ка Ву­ли­ча от­ве­ча­ла впол­не его ха­рак­те­ру. Вы­со­кий рост и смуг­лый цвет лица, чер­ные во­ло­сы, чер­ные про­ни­ца­тель­ные глаза, боль­шой, но пра­виль­ный нос, при­над­леж­ность его нации, пе­чаль­ная и хо­лод­ная улыб­ка, вечно блуж­дав­шая на губах его,  — все это будто со­гла­со­ва­лось для того, чтоб при­дать ему вид су­ще­ства осо­бен­но­го, не­спо­соб­но­го де­лить­ся мыс­ля­ми и стра­стя­ми с теми, ко­то­рых судь­ба дала ему в то­ва­ри­щи.

Он был храбр, го­во­рил мало, но резко; ни­ко­му не по­ве­рял своих ду­шев­ных и се­мей­ных тайн; вина почти вовсе не пил, за мо­ло­ды­ми ка­зач­ка­ми, ко­то­рых пре­лесть труд­но по­стиг­нуть, не видав их, он ни­ко­гда не во­ло­чил­ся. Го­во­ри­ли, од­на­ко, что жена пол­ков­ни­ка была не­рав­но­душ­на к его вы­ра­зи­тель­ным гла­зам; но он не шутя сер­дил­ся, когда об этом на­ме­ка­ли.

Была толь­ко одна страсть, ко­то­рой он не таил: страсть к игре. За зе­ле­ным сто­лом он за­бы­вал все и обык­но­вен­но про­иг­ры­вал; но по­сто­ян­ные не­уда­чи толь­ко раз­дра­жа­ли его упрям­ство. Рас­ска­зы­ва­ли, что раз, во время экс­пе­ди­ции, ночью, он на по­душ­ке метал банк; ему ужас­но везло. Вдруг раз­да­лись вы­стре­лы, уда­ри­ли тре­во­гу, все вско­чи­ли и бро­си­лись к ору­жию. «По­ставь ва-банк»!  — кри­чал Вулич, не поды­ма­ясь,од­но­му из самых го­ря­чих пон­те­ров.  — «Идет се­мер­ка»,  — от­ве­чал тот, убе­гая. Не­смот­ря на все­об­щую су­ма­то­ху, Вулич до­ки­нул талью; карта была дана.

Когда он явил­ся в цепь, там была уж силь­ная пе­ре­стрел­ка. Вулич не за­бо­тил­ся ни о пулях, ни о шаш­ках че­чен­ских: он отыс­ки­вал сво­е­го счаст­ли­во­го пон­те­ра.

— Се­мер­ка дана!  — за­кри­чал он, уви­дав его на­ко­нец в цепи за­стрель­щи­ков, ко­то­рые на­чи­на­ли вы­тес­нять из лесу не­при­я­те­ля, и, по­дой­дя ближе, он вынул свой ко­ше­лек и бу­маж­ник и отдал их счаст­лив­цу, не­смот­ря на воз­ра­же­ния о не­умест­но­сти пла­те­жа.

<...>

Когда по­ру­чик Вулич по­до­шел к столу, то все за­мол­ча­ли, ожи­дая от него какой-ни­будь ори­ги­наль­ной вы­ход­ки.

— Гос­по­да!  — ска­зал он (голос его был спо­ко­ен, хотя тоном ниже обык­но­вен­но­го),  —гос­по­да, к чему пу­стые споры? Вы хо­ти­те до­ка­за­тельств: я вам пред­ла­гаю ис­про­бо­вать на себе, может ли че­ло­век свое­воль­но рас­по­ла­гать своею жиз­нию, или каж­до­му из нас за­ра­нее на­зна­че­на ро­ко­вая ми­ну­та... Кому угод­но?

— Не мне, не мне!  — раз­да­лось со всех сто­рон,  — вот чудак! при­дет же в го­ло­ву!..

— Пред­ла­гаю пари,  — ска­зал я шутя.

— Какое?

— Утвер­ждаю, что нет пред­опре­де­ле­ния,  — ска­зал я, вы­сы­пая на стол де­сят­ка два чер­вон­цев, все, что было у меня в кар­ма­не.

— Держу,  — от­ве­чал Вулич глу­хим го­ло­сом.

__________

¹ Pro или contra  — за или про­тив

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

*****************************

Один толь­ко че­ло­век при­над­ле­жал на­ше­му об­ще­ству, не бу­дучи во­ен­ным. Ему было около трид­ца­ти пяти лет, и мы за то по­чи­та­ли его ста­ри­ком. Опыт­ность да­ва­ла ему перед нами мно­гие пре­иму­ще­ства; к тому же его обык­но­вен­ная угрю­мость, кру­той нрав и злой язык имели силь­ное вли­я­ние на мо­ло­дые наши умы. Какая-то та­ин­ствен­ность окру­жа­ла его судь­бу; он ка­зал­ся рус­ским, а носил ино­стран­ное имя. Не­ко­гда он слу­жил в гу­са­рах, и даже счаст­ли­во; никто не знал при­чи­ны, по­бу­див­шей его выйти в от­став­ку и по­се­лить­ся в бед­ном ме­стеч­ке, где жил он вме­сте и бедно и рас­то­чи­тель­но: ходил вечно пеш­ком, в из­но­шен­ном чер­ном сюр­ту­ке, а дер­жал от­кры­тый стол для всех офи­це­ров на­ше­го полка. Прав­да, обед его со­сто­ял из двух или трех блюд, из­го­тов­лен­ных от­став­ным сол­да­том, но шам­пан­ское ли­лось при том рекою. Никто не знал ни его со­сто­я­ния, ни его до­хо­дов, и никто не осме­ли­вал­ся о том его спра­ши­вать. У него во­ди­лись книги, боль­шею ча­стию во­ен­ные, да ро­ма­ны. Он охот­но давал их чи­тать, ни­ко­гда не тре­буя их назад; зато ни­ко­гда не воз­вра­щал хо­зя­и­ну книги, им за­ня­той. Глав­ное упраж­не­ние его со­сто­я­ло в стрель­бе из пи­сто­ле­та. Стены его ком­на­ты были все ис­то­че­ны пу­ля­ми, все в сква­жи­нах, как соты пче­ли­ные. Бо­га­тое со­бра­ние пи­сто­ле­тов было един­ствен­ной рос­ко­шью бед­ной ма­зан­ки, где он жил. Ис­кус­ство, до коего до­стиг он, было не­имо­вер­но, и если б он вы­звал­ся пулей сбить грушу с фу­раж­ки кого б то ни было, никто б в нашем полку не усо­мнил­ся под­ста­вить ему своей го­ло­вы. Раз­го­вор между нами ка­сал­ся часто по­един­ков; Силь­вио (так на­зо­ву его) ни­ко­гда в него не вме­ши­вал­ся. На во­прос, слу­ча­лось ли ему драть­ся, от­ве­чал он сухо, что слу­ча­лось, но в по­дроб­но­сти не вхо­дил, и видно было, что та­ко­вые во­про­сы были ему не­при­ят­ны. Мы по­ла­га­ли, что на со­ве­сти его ле­жа­ла какая-ни­будь не­счаст­ная жерт­ва его ужас­но­го ис­кус­ства. Впро­чем нам и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло по­до­зре­вать в нем что-ни­будь по­хо­жее на ро­бость.

А. С. Пуш­кин «Вы­стрел»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

К сча­стию, Пе­чо­рин был по­гру­жен в за­дум­чи­вость, глядя на синие зубцы Кав­ка­за, и, ка­жет­ся, вовсе не то­ро­пил­ся в до­ро­гу. Я по­до­шел к нему. «Если вы за­хо­ти­те еще не­мно­го по­до­ждать,  — ска­зал я,  — то бу­де­те иметь удо­воль­ствие уви­дать­ся с ста­рым при­я­те­лем...»

— Ах, точно!  — быст­ро от­ве­чал он,  — мне вчера го­во­ри­ли; но где же он?  —Я обер­нул­ся к пло­ща­ди и уви­дал Мак­си­ма Мак­си­мы­ча, бе­гу­ще­го что было мочи... Через не­сколь­ко минут он был уже возле нас; он едва мог ды­шать, пот гра­дом ка­тил­ся с лица его, мок­рые клоч­ки седых волос, вы­рвав­шись из-под шапки, при­кле­и­лись ко лбу его; ко­ле­на его дро­жа­ли... он хотел ки­нуть­ся на шею Пе­чо­ри­ну, но тот до­воль­но хо­лод­но, хотя с при­вет­ли­вой улыб­кой, про­тя­нул ему руку. Штабс-ка­пи­тан на ми­ну­ту остол­бе­нел, но потом жадно схва­тил его руку обе­и­ми ру­ка­ми: он еще не мог го­во­рить.

— Как я рад, до­ро­гой Мак­сим Мак­си­мыч! Ну, как вы по­жи­ва­е­те?  — ска­зал Пе­чо­рин.

— А... ты?.. а вы?..  — про­бор­мо­тал со сле­за­ми на гла­зах ста­рик...  — сколь­ко лет... сколь­ко дней... да куда это?..

— Еду в Пер­сию  — и даль­ше...

— Не­ужто сей­час?.. Да по­до­жди­те, дра­жай­ший!.. Не­ужто сей­час рас­ста­нем­ся?.. Столь­ко вре­ме­ни не ви­да­лись...

— Мне пора, Мак­сим Мак­си­мыч,  — был ответ.

— Боже мой, боже мой! да куда это так спе­ши­те?.. Мне столь­ко бы хо­те­лось вам ска­зать... столь­ко рас­спро­сить... Ну что? в от­став­ке?.. как?.. что по­де­лы­ва­ли?..

— Ску­чал!  — от­ве­чал Пе­чо­рин, улы­ба­ясь.

— А пом­ни­те наше житье-бытье в кре­по­сти?.. Слав­ная стра­на для охоты!.. Ведь вы были страст­ный охот­ник стре­лять... А Бэла?..

Пе­чо­рин чуть-чуть по­блед­нел и от­вер­нул­ся...

— Да, помню!  — ска­зал он, почти тот­час при­нуж­ден­но зев­нув...

Мак­сим Мак­си­мыч стал его упра­ши­вать остать­ся с ним еще часа два. «Мы слав­но по­обе­да­ем,  — го­во­рил он:  — у меня есть два фа­за­на; а ка­хе­тин­ское здесь пре­крас­ное... ра­зу­ме­ет­ся, не то, что в Гру­зии, од­на­ко луч­ше­го сорта... Мы по­го­во­рим... вы мне рас­ска­же­те про свое житье в Пе­тер­бур­ге... А?..»

— Право, мне не­че­го рас­ска­зы­вать, до­ро­гой Мак­сим Мак­си­мыч... Од­на­ко про­щай­те, мне пора... я спешу... Бла­го­да­рю, что не за­бы­ли...  — при­ба­вил он, взяв его за руку.

Ста­рик на­хму­рил брови... Он был пе­ча­лен и сер­дит, хотя ста­рал­ся скрыть это. «За­быть!  — про­вор­чал он,  — я-то не забыл ни­че­го... Ну, да Бог с вами!.. Не так я думал с вами встре­тить­ся...»

— Ну полно, полно!  — ска­зал Пе­чо­рин, обняв его дру­же­ски,  — не­уже­ли я не тот же?.. Что де­лать?.. вся­ко­му своя до­ро­га... Удаст­ся ли еще встре­тить­ся  — Бог знает!..  —Го­во­ря это, он уже сидел в ко­ляс­ке, и ямщик уже начал под­би­рать вожжи.

— По­стой, по­стой!  — за­кри­чал вдруг Мак­сим Мак­си­мыч, ухва­тясь за двер­цы ко­ляс­ки,  — со­всем было забыл... У меня оста­лись ваши бу­ма­ги, Гри­го­рий Алек­сан­дрыч... я их тас­каю с собой... думал найти вас в Гру­зии, а вот где Бог дал сви­деть­ся... Что мне с ними де­лать?..

— Что хо­ти­те!  — от­ве­чал Пе­чо­рин.  — Про­щай­те...

— Так вы в Пер­сию?.. а когда вер­не­тесь?..  — кри­чал вслед Мак­сим Мак­си­мыч...

Ко­ляс­ка была уж да­ле­ко; но Пе­чо­рин сде­лал знак рукой, ко­то­рый можно было пе­ре­ве­сти сле­ду­ю­щим об­ра­зом: вряд ли! да и зачем?..

Давно уж не слыш­но было ни звона ко­ло­коль­чи­ка, ни стука колес по крем­ни­стой до­ро­ге, а бед­ный ста­рик стоял на том же месте в глу­бо­кой за­дум­чи­во­сти.

— Да,  — ска­зал он на­ко­нец, ста­ра­ясь при­нять рав­но­душ­ный вид, хотя слеза до­са­ды по вре­ме­нам свер­ка­ла на его рес­ни­цах; — ко­неч­но, мы были при­я­те­ли,  —ну, да что при­я­те­ли в ны­неш­нем веке!.. Что ему во мне? Я не богат, не чи­но­вен, да и по летам со­всем ему не пара... Вишь, каким он фран­том сде­лал­ся, как по­бы­вал опять в Пе­тер­бур­ге... Что за ко­ляс­ка!.. сколь­ко по­кла­жи!.. и лакей такой гор­дый!.

М. Ю. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни»

**************************

Де­лать было не­че­го. Я взял на себя вид рав­но­душ­ный и, об­ра­тясь к Са­ве­льи­чу, ко­то­рый был, и денег, и белья, и дел моих ра­чи­тель, при­ка­зал от­дать маль­чи­ку сто руб­лей. «Как! зачем?»  — спро­сил изум­лен­ный Са­ве­льич. «Я их ему дол­жен»,  — от­ве­чал я со все­воз­мож­ной хо­лод­но­стию. «Дол­жен!  — воз­ра­зил Са­ве­льич, час от часу при­ве­ден­ный в боль­шее изум­ле­ние; — да когда же, су­дарь, успел ты ему за­дол­жать? Дело что-то не ладно. Воля твоя, су­дарь, а денег я не выдам». Я по­ду­мал, что если в сию ре­ши­тель­ную ми­ну­ту не пе­ре­спо­рю упря­мо­го ста­ри­ка, то уж в по­след­ствии вре­ме­ни труд­но мне будет осво­бо­дить­ся от его опеки, и, взгля­нув на него гордо, ска­зал: «Я твой гос­по­дин, а ты мой слуга. День­ги мои. Я их про­иг­рал, по­то­му что так мне взду­ма­лось. А тебе со­ве­тую не ум­ни­чать и де­лать то, что тебе при­ка­зы­ва­ют».

Са­ве­льич так был по­ра­жен моими сло­ва­ми, что сплес­нул ру­ка­ми и остол­бе­нел. «Что же ты сто­ишь!»  — за­кри­чал я сер­ди­то. Са­ве­льич за­пла­кал. «Ба­тюш­ка Петр Ан­дре­ич,- про­из­нес он дро­жа­щим го­ло­сом,  — не умори меня с пе­ча­ли. Свет ты мой! по­слу­шай меня, ста­ри­ка: на­пи­ши этому раз­бой­ни­ку, что ты по­шу­тил, что у нас и денег-то таких не во­дит­ся. Сто руб­лей! Боже ты ми­ло­сти­вый! Скажи, что тебе ро­ди­те­ли креп­ко-на­креп­ко за­ка­за­ли не иг­рать, окро­ме как в орехи...»  — «Полно врать,  — пре­рвал я стро­го,  — по­да­вай сюда день­ги или я тебя вза­шей про­го­ню».

Са­ве­льич по­гля­дел на меня с глу­бо­кой го­ре­стью и пошел за моим дол­гом. Мне было жаль бед­но­го ста­ри­ка; но я хотел вы­рвать­ся на волю и до­ка­зать, что уж я не ре­бе­нок.

А. С. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Мол­ча­лин

Та­тья­на Юрьев­на рас­ска­зы­ва­ла что-то,

Из Пе­тер­бур­га во­ро­тясь,

С ми­ни­стра­ми про вашу связь,

Потом раз­рыв...

Чац­кий

Ей по­че­му за­бо­та?

Мол­ча­лин

Та­тья­не Юрьев­не!

Чац­кий

Я с нею не зна­ком.

Мол­ча­лин

С Та­тья­ной Юрьев­ной!!

Чац­кий

С ней век мы не встре­ча­лись;

Слы­хал, что вздор­ная.

Мол­ча­лин

Да это, полно, та ли-с?

Та­тья­на Юрьев­на!!!

Из­вест­ная, - при­том

Чи­нов­ные и долж­ност­ные -

Все ей дру­зья и все род­ные;

К Та­тья­не Юрьев­не хоть раз бы съез­дить вам.

Чац­кий

На что же?

Мол­ча­лин

Так: ча­стень­ко там

Мы по­кро­ви­тель­ство на­хо­дим, где не метим.

Чац­кий

Я езжу к жен­щи­нам, да толь­ко не за этим.

Мол­ча­лин

Как об­хо­ди­тель­на! добра! мила! про­ста!

Балы дает нель­зя бо­га­че.

От Рож­де­ства и до поста,

И летом празд­ни­ки на даче.

Ну, право, что бы вам в Москве у нас слу­жить?

И на­граж­де­нья брать и ве­се­ло по­жить?

Чац­кий

Когда в делах - я от ве­се­лий пря­чусь,

Когда ду­ра­чить­ся - ду­ра­чусь,

А сме­ши­вать два эти ре­мес­ла

Есть тьма ис­кус­ни­ков, я не из их числа.

Мол­ча­лин

Про­сти­те, впро­чем тут не вижу пре­ступ­ле­нья;

Вот сам Фома Фомич, зна­ком он вам?

Чац­кий

Ну что ж?

Мол­ча­лин

При трех ми­ни­страх был на­чаль­ник от­де­ле­нья.

Пе­ре­ве­ден сюда...

Чац­кий

Хорош!

Пу­стей­ший че­ло­век, из самых бес­тол­ко­вых.

Мол­ча­лин

Как можно! слог его здесь ста­вят в об­ра­зец!

Чи­та­ли вы?

Чац­кий

Я глу­по­стей не чтец,

А пуще об­раз­цо­вых.

Мол­ча­лин

Нет, мне так до­ве­лось с при­ят­но­стью про­честь,

Не со­чи­ни­тель я...

Чац­кий

И по всему за­мет­но.

Мол­ча­лин

Не смею моего суж­де­нья про­из­несть.

Чац­кий

Зачем же так сек­рет­но?

Мол­ча­лин

В мои лета не долж­но сметь

Свое суж­де­ние иметь.

Чац­кий

По­ми­луй­те, мы с вами не ре­бя­ты,

Зачем же мне­ния чужие толь­ко святы?

Мол­ча­лин

Ведь на­доб­но ж за­ви­сеть от дру­гих.

Чац­кий

Зачем же на­доб­но?

Мол­ча­лин

В чинах мы не­боль­ших.

Чац­кий (почти гром­ко)

С та­ки­ми чув­ства­ми, с такой душою

Любим!.. Об­ман­щи­ца сме­я­лась надо мною!

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

***************************

— В гим­на­зии вме­сте учи­лись!  — про­дол­жал тон­кий.  — Пом­нишь, как тебя драз­ни­ли? Тебя драз­ни­ли Ге­ро­стра­том за то, что ты ка­зен­ную книж­ку па­пи­ро­с­кой про­жег, а меня Эфи­аль­том за то, что я ябед­ни­чать любил. Хо-хо... Детьми были! Не бойся, На­фа­ня! По­дой­ди к нему по­бли­же... А это моя жена, урож­ден­ная Ван­цен­бах... лю­те­ран­ка.

На­фа­наил не­мно­го по­ду­мал и спря­тал­ся за спину отца.

— Ну, как жи­вешь, друг?  — спро­сил тол­стый, вос­тор­жен­но глядя на друга.  — Слу­жишь где? До­слу­жил­ся?

— Служу, милый мой! Кол­леж­ским асес­со­ром уже вто­рой год и Ста­ни­сла­ва имею. Жа­ло­ва­нье пло­хое... ну, да бог с ним! Жена уроки му­зы­ки дает, я порт­си­га­ры при­ват­но из де­ре­ва делаю. От­лич­ные порт­си­га­ры! По рублю за штуку про­даю. Если кто берет де­сять штук и более, тому, по­ни­ма­ешь, уступ­ка. Про­бав­ля­ем­ся кое-как. Слу­жил, зна­ешь, в де­пар­та­мен­те, а те­перь сюда пе­ре­ве­ден сто­ло­на­чаль­ни­ком по тому же ве­дом­ству... Здесь буду слу­жить. Ну, а ты как? Не­бось, уже стат­ский? А?

— Нет, милый мой, под­ни­май по­вы­ше,  — ска­зал тол­стый.  — Я уже до тай­но­го до­слу­жил­ся... Две звез­ды имею.

Тон­кий вдруг по­блед­нел, ока­ме­нел, но скоро лицо его ис­кри­ви­лось во все сто­ро­ны ши­ро­чай­шей улыб­кой; ка­за­лось, что от лица и глаз его по­сы­па­лись искры. Сам он съе­жил­ся, сгор­бил­ся, сузил­ся... Его че­мо­да­ны, узлы и кар­тон­ки съе­жи­лись, по­мор­щи­лись... Длин­ный под­бо­ро­док жены стал еще длин­нее; На­фа­наил вы­тя­нул­ся во фрунт и за­стег­нул все пу­гов­ки сво­е­го мун­ди­ра...

— Я, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство... Очень при­ят­но-с! Друг, можно ска­зать, дет­ства и вдруг вышли в такие вель­мо­жи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно!  — по­мор­щил­ся тол­стый.  — Для чего этот тон? Мы с тобой дру­зья дет­ства  — и к чему тут это чи­но­по­чи­та­ние!

— По­ми­луй­те... Что вы-с...  — за­хи­хи­кал тон­кий, еще более съе­жи­ва­ясь.  — Ми­ло­сти­вое вни­ма­ние ва­ше­го пре­вос­хо­ди­тель­ства... вроде как бы жи­ви­тель­ной влаги... Это вот, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, сын мой На­фа­наил... жена Луиза, лю­те­ран­ка, не­ко­то­рым об­ра­зом...

Тол­стый хотел было воз­ра­зить что-то, но на лице у тон­ко­го было на­пи­са­но столь­ко бла­го­го­ве­ния, сла­до­сти и по­чти­тель­ной кис­ло­ты, что тай­но­го со­вет­ни­ка стош­ни­ло. Он от­вер­нул­ся от тон­ко­го и подал ему на про­ща­нье руку.

Тон­кий пожал три паль­ца, по­кло­нил­ся всем ту­ло­ви­щем и за­хи­хи­кал, как ки­та­ец: «хи-хи-хи». Жена улыб­ну­лась. На­фа­наил шарк­нул ногой и уро­нил фу­раж­ку. Все трое были при­ят­но оше­лом­ле­ны.

А. П. Чехов «Тол­стый и тон­кий»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже фраг­мен­ты про­из­ве­де­ний и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.1.3.

Фа­му­сов (входя)

О чем? о Чац­ком, что ли?

Чего со­мни­тель­но? Я пер­вый, я от­крыл!

Давно див­люсь я, как никто его не свя­жет!

По­про­буй о вла­стях  — и ни­весть что на­ска­жет!

Чуть низко по­кло­нись, со­гнись-ка кто коль­цом,

Хоть пред мо­нар­ши­им лицом,

Так на­зо­вет он под­ле­цом!..

Хле­сто­ва

Туда же из смеш­ли­вых;

Ска­за­ла что-то я  — он начал хо­хо­тать.

Мол­ча­лин

Мне от­со­ве­то­вал в Москве слу­жить в Ар­хи­вах.

Гра­фи­ня внуч­ка

Меня мо­дист­кою из­во­лил ве­ли­чать!

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

А мужу моему совет дал жить в де­рев­не.

За­го­рец­кий

Безум­ный по всему.

Гра­фи­ня внуч­ка

Я ви­де­ла из глаз.

Фа­му­сов

По ма­те­ри пошел, по Анне Алек­сев­не;

По­кой­ни­ца с ума схо­ди­ла во­семь раз.

Хле­сто­ва

На свете див­ные бы­ва­ют при­клю­че­нья!

В его лета с ума спрыг­нул!

Чай, пил не по летам.

Кня­ги­ня

О! верно...

Гра­фи­ня внуч­ка

Без со­мне­нья.

Хле­сто­ва

Шам­пан­ское ста­ка­на­ми тянул.

На­та­лья Дмит­ри­ев­на

Бу­тыл­ка­ми-с, и пре­боль­ши­ми.

За­го­рец­кий (с жаром)

Нет-с, боч­ка­ми со­ро­ко­вы­ми.

Фа­му­сов

Ну вот! ве­ли­кая беда,

Что вы­пьет лиш­нее муж­чи­на!

Уче­нье  — вот чума, уче­ность  — вот при­чи­на,

Что нынче пуще, чем когда,

Безум­ных раз­ве­лось людей, и дел, и мне­ний.

Хле­сто­ва

И впрямь с ума сой­дешь от этих, от одних

От пан­си­о­нов, школ, ли­це­ев, как бишь их,

Да от лан­кар­тач­ных* вза­им­ных обу­че­ний.

Кня­ги­ня

Нет, в Пе­тер­бур­ге ин­сти­тут

Пе-да-го-ги­че­ский, так, ка­жет­ся, зовут:

Там упраж­ня­ют­ся в рас­ко­лах и в без­ве­рье

Про­фес­со­ры!!  — у них учил­ся наш родня,

И вышел! хоть сей­час в ап­те­ку, в под­ма­сте­рья.

От жен­щин бе­га­ет, и даже от меня!

Чинов не хочет знать! Он химик, он бо­та­ник,

Князь Федор, мой пле­мян­ник.

Ска­ло­зуб

Я вас об­ра­дую: все­об­щая молва,

Что есть про­ект на­счет ли­це­ев, школ, гим­на­зий;

Там будут лишь учить по-на­ше­му: раз, два;

А книги со­хра­нят так: для боль­ших ока­зий.

Фа­му­сов

Сер­гей Сер­ге­ич, нет! Уж коли зло пре­сечь:

За­брать все книги бы да сжечь.

За­го­рец­кий (с кро­то­стию)

Нет-с, книги кни­гам рознь. А если б, между нами,

Был цен­со­ром ** на­зна­чен я,

На басни бы налег; ох! басни  — смерть моя!

На­смеш­ки веч­ные над льва­ми! над ор­ла­ми!

Кто что ни го­во­ри:

Хотя жи­вот­ные, а все-таки цари.

Хле­сто­ва

Отцы мои, уж кто в уме рас­стро­ен,

Так все равно, от книг ли, от питья ль;

А Чац­ко­го мне жаль.

По-хри­сти­ан­ски так; он жа­ло­сти до­сто­ин;

Был ост­рый че­ло­век, имел душ сотни три.

Фа­му­сов

Че­ты­ре.

Хле­сто­ва

Три, су­дарь.

__________

*Лан­кар­тач­ных вза­им­ных обу­че­ний.

Лан­кар­тач­ный  — ис­ка­жен­ное слово «лан­ка­стер­ский». Си­сте­ма ан­глий­ско­го пе­да­го­га Лан­ка­сте­ра (1771-1838) со­сто­я­ла в том, что более силь­ные уче­ни­ки обу­ча­ли сла­бей­ших, по­мо­гая учи­те­лю.

** Цен­со­ром  — цен­зо­ром.

А. С. Гри­бо­едов «Горе от ума»

*****************************

Г-жа Про­ста­ко­ва. Без наук люди живут и жили. По­кой­ник ба­тюш­ка во­е­во­дою был пят­на­дцать лет, а с тем и скон­чать­ся из­во­лил, что не умел гра­мо­те, а умел до­ста­то­чек на­жить и со­хра­нить. Че­ло­бит­чи­ков при­ни­мал все­гда, бы­ва­ло, сидя на же­лез­ном сун­ду­ке. После вся­ко­го сун­дук от­во­рит и что-ни­будь по­ло­жит. То-то эко­ном был! Жизни не жалел, чтоб из сун­ду­ка ни­че­го не вы­нуть. Перед дру­гим не по­хва­люсь, от вас не потаю, по­кой­ник-свет, лежа на сун­ду­ке с день­га­ми, умер, так ска­зать, с го­ло­ду. А! Ка­ко­во это?

Ста­ро­дум. Пре­по­хваль­но. На­доб­но быть Ско­ти­ни­ну, чтоб вку­сить такую бла­жен­ную кар­ти­ну.

Ско­ти­нин. Да коль до­ка­зы­вать, что уче­нье вздор, так возь­мем дядю Ва­ви­лу Фа­ла­ле­и­ча. О гра­мо­те никто от него не слы­хи­вал, ни он ни от кого слы­шать не хотел. А ка­ко­ва была го­ло­вуш­ка!

Прав­дин. Что ж такое?

Ско­ти­нин. Да с ним на роду вот что слу­чи­лось. Вер­хом на бор­зом ино­ход­це раз­бе­жал­ся он хмель­ной в ка­мен­ны во­ро­та. Мужик был рос­лый, во­ро­та низки, забыл на­кло­нить­ся. Как хва­тит себя лбом о при­тол­ку, индо при­гну­ло дядю к по­хвям по­ты­ли­цею*, и бод­рый конь вынес его из ворот к крыль­цу на­вз­ничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете уче­ный лоб, ко­то­рый бы от та­ко­го ту­ма­ка не раз­ва­лил­ся; а дядя, веч­ная ему па­мять, про­трез­вясь, спро­сил толь­ко, целы ли во­ро­та?

Милон. Вы, гос­по­дин Ско­ти­нин, сами при­зна­е­те себя не­уче­ным че­ло­ве­ком; од­на­ко, я думаю, в этом слу­чае и ваш лоб был бы не креп­че уче­но­го. Ста­ро­дум (Ми­ло­ну). Об за­клад не бейся. Я думаю, что Ско­ти­ни­ны все родом креп­ко­ло­бы.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Ба­тюш­ка мой! Да что за ра­дость и вы­учить­ся? Мы это видим сво­и­ми гла­за­ми и в нашем краю. Кто по­смыш­ле­нее, того свои же бра­тья дво­ря­не тот­час вы­бе­рут еще в какую-ни­будь долж­ность.

Ста­ро­дум. А кто по­смыш­ле­нее, тот и не от­ка­жет быть по­лез­ным своим со­граж­да­нам.

Г-жа Про­ста­ко­ва. Бог вас знает, как вы нынче су­ди­те. У нас, бы­ва­ло, вся­кий того и смот­рит, что на покой.

__________

*П о т ы л и ц а  — шея; к по­хвям  — к на­хвост­но­му ремню у седла.

Д. И. Фон­ви­зин «Не­до­росль»

Про­чи­тай­те при­ве­ден­ные ниже про­из­ве­де­ния и вы­пол­ни­те за­да­ние 1.2.3.